— Опять холодильник пустой! — она хлопнула дверцей. — Молоко, яйца, сыр — всё исчезает куда-то!
Юра поднял глаза от тарелки.
— Мам, ты брала? — спросил, но не глядя на жену, будто заранее выбрал сторону.
— А что я? — из комнаты вышла свекровь, в халате, со следами крема на лице. — Я только молоко вечером в чай плеснула. Это что, теперь преступление?
— Вчера трехпакетовый кефир стоял. Где он? — голос дрожал, но она старалась не сорваться. — И курица, которую я на ужин оставила!
— Может, кот залез? — хмыкнула свекровь. — У тебя вечно кто-то виноват, кроме тебя.
Лена резко стукнула по столу ложкой.
— Я устала! Я работаю весь день, а вы тут устраиваете столовую!
Юра встал, потёр переносицу.
— Ей тяжело, понимаешь? Мама болеет. Не надо на неё.
— Тяжело?! — Лена засмеялась нервно. — А мне легко, да? Ты хоть раз видишь, как я прихожу в восемь вечера и первым делом мою посуду за вами?
Свекровь направилась к окну, молча потерла стекло тряпкой. Вздохнула.
— Знаешь, Лена, женщины у вас пошли злые. Всё считают, что им должны. А раньше...
— А раньше мужики хоть что-то делали! — сорвалась Лена.
В прихожей скрипнула половица. Юра бросил взгляд туда, как будто хотел уйти, да некуда.
— Всё, — тихо сказала Лена. — Меня хватит.
— Куда ты? — окликнул он.
Она взяла сумку, надела куртку.
— На воздух. Пока не сказала того, чего потом пожалею.
На улице моросил мелкий дождь. Та самая февральская изморось, когда небо как мокрая тряпка. Воздух пах сыростью и чьими-то прелыми листьями из подвала.
Лена шла быстро, потом медленнее. Сердце колотилось. Хотелось кричать. Хотелось вернуть прошлую лёгкость, когда свекровь была просто чужой женщиной, а не врагом в её доме.
— Тяжело ей, — передразнила она шёпотом. — А мне, значит, весело.
Дома всё так и стояло. Курицы нет. В пакете из-под сыра — пустота. В морозилке — ледяные следы, будто кто-то трогал недавно.
Через неделю Юра взял больничный: “Мама опять упала”. Лена слушала молча, кивала, помогала чем могла, но внутри что-то остыло. Комната свекрови пахла хлоркой и чем-то сладковатым, аптечным.
— Ей правда тяжело, — сказал он тихо, укладывая бинты в сумку. — Ты прости её.
Она неопределённо махнула рукой.
Потом дни смешались. Работа, маршрутка, вечерняя готовка. Юра всё чаще ночевал у матери. Лена не возражала — только мыла одну тарелку и выключала свет в пустой спальне.
Её злило всё: его тёплое "мамочка", его равнодушие, а больше — собственная обида, которая росла и не находила выхода.
Через пару недель позвонила соседка свекрови.
— Лена, ты не знаешь, в больницу её забрали или кто? Второй день дверь не открывает.
Лена нахмурилась.
— А Юра где?
— Юру не видела. Может, на работе.
Лена поехала. Дверь, как обычно, заедала. Замок крутанула — отворилась. В квартире пахло старостью и чем-то приторным. Не свежая еда, а тёплый чай, оставшийся в кружке.
Холодильник гудел.
Лена стояла, прислушивалась. Тишина. Только гул стиральной машины в соседней квартире.
Она подошла к холодильнику почти машинально. Открыла дверцу. На верхней полке — замороженные контейнеры, аккуратно подписанные. Она прищурилась:
«Котлеты — Юрины любимые. Разогреть, если мне не станет».
Дальше:
«Суп куриный — чтоб не забыл завтракать».
«Пирог яблочный — к его дню рождения».
И тогда она увидела тот самый контейнер — с теми самыми кусками курицы, из-за которых был скандал. Только рядом было написано шариковой ручкой:
«Для Лены. Спасибо, что терпишь».
Руки задрожали. Пакет выпал на пол. Стало тихо-тихо, даже холодильник будто выдохнул.
Она стояла, глядя на эти контейнеры, и вдруг осознала, как всё нелепо. Как всё, что она называла воровством, было прощанием.
Внизу послышались шаги. А у неё перед глазами — замороженные надписи, как каменные.
Ей захотелось прижать их к себе, отогреть. Сказать хоть кому-нибудь из них — “прости”.
Но слова застряли.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть...