— Опять хлеба нет? Я ведь вчера покупал! — голос Игоря звучал раздражённо, словно речь шла не о буханке, а о чём-то куда серьёзнее.
— Ты вчера брал один батон, — спокойно ответила Марина, наливая себе остывший кофе. — Мы ужинали им.
— Значит, что? Я зря хожу в магазин? Всё сжираете, потом глазками хлопаете!
Он хлопнул дверцей холодильника, и от резкого звука Марина вздрогнула. По кухне потянуло холодом и чем-то кислым — вчерашняя капуста.
— Игорь, не говори так. Я никому не “сжираю”. Просто хлеб закончился, я сегодня куплю...
— Ты купишь... — он усмехнулся, а потом кинул взгляд на часы. — Конечно, купишь. Как обычно, к вечеру, когда уже всё закрыто.
— У меня работа, — тихо сказала она. — Ты мог бы и сам...
Но он уже отвернулся, достал свою чашку, плеснул остатки кофе и ушёл в зал, волоча тапки. Скрип половиц тянулся за ним, как раздражённый шлейф.
Марина глубоко вздохнула. За окном стояла промозглая февральская серость: мокрые пятна снега, вялые деревья, короткий день. В квартире пахло то ли хлоркой, то ли застоявшейся водой — кран в ванной опять подтекал.
Она устало села за стол, подперла голову рукой. За последние два года их разговоры почти всегда заканчивались так — мелочами, раздражением, холодом. Но каждый раз ей казалось, что можно всё исправить, если только не спорить. Не провоцировать.
Свекровь позвонила ближе к вечеру.
— Мариша, — тянутое, почти покровительственное. — Я вот тут заметила, Игорь похудел. Ты уж покорми мужа как следует. Ему надо домашнее, горячее. Не всё эти ваши магазинные котлеты.
— Он сам не хочет есть, — ответила Марина. — Вечно чем-то недоволен.
— А ты не спорь. Мужчинам нужно тепло и забота. Мой покойный, царство ему небесное, ел только то, что я готовила с любовью. Поэтому и прожил долго.
Марина сдержала раздражённый вздох. «С любовью» — как будто все её старания ничего не стоили.
— Я готовлю каждый день, — сказала она. — Просто он... сложный стал.
— Да не придумывай. Мужья сейчас пошли нежные. Их надо держать правильно. А ты всё работаешь, работаешь... Женщина должна быть в доме, поняла?
Марина промолчала. Она знала: спорить бесполезно. Елена Дмитриевна — как каток. Приедет, скажет, как правильно, и уйдёт, оставив после себя запах духов и раздражения.
Через два дня конфликт вспыхнул снова.
— Где колбаса? — Игорь стоял у холодильника, в руках держал пустую упаковку.
— Я не знаю, — ответила Марина. — Ты же сам вчера ел.
— Не ел! Я оставлял! Специально! — голос стал громче. — У тебя всё бесследно исчезает!
— Может, мама заходила? — осторожно предположила Марина.
— Мама? — он обернулся, в глазах — холодный блеск. — Маме бы я не отказал. Она хотя бы не экономит на еде.
Слова ударили точно в больное место. Марина почувствовала, как к горлу подкатил ком.
— Ты хочешь сказать, что я экономлю на тебе? — спросила она.
— А разве нет? Всё считаешь, всё взвешиваешь. И зарплата твоя, и копейки мои. Только у тебя, видишь, права больше.
Он говорил всё громче, а потом неожиданно хлопнул ладонью по столу. Чашка опрокинулась, разлив кофе по клеёнке.
— Игорь, спокойно… — Марина машинально начала вытирать. — Ты опять срываешься из-за ерунды.
— Ерунды?! — почти выкрикнул он. — Для тебя всё ерунда, что я чувствую, чего хочу!
Он резко встал, накинул куртку и вышел.
Дверь хлопнула. В прихожей заскрипел замок, и наступила тишина. Только гул стиральной машины из ванной и слабый шум телевизора из окна соседей.
— Да брось ты его, Марин, — сказала Татьяна, её коллега, когда они возвращались с работы. — Сколько можно терпеть? Он тебя просто ломает.
— Он... не всегда такой, — попыталась оправдаться Марина. — Бывает добрым.
— Все они бывают добрыми, пока им удобно, — фыркнула Татьяна. — А потом — контроль и обесценивание.Это же кошмар.
— Просто волнуется.
— Не обманывай себя. Это зависимость. Не любовь.
Эти слова застряли у Марины в голове. Вечером, когда она пришла домой, было пусто. Игорь уехал к матери — «подумать». Она знала: это сигнал. Обычно после таких “поездок” всё только хуже.
Через несколько дней он вернулся. Без предупреждения.
Стоял в дверях, усталый, небритый. В руках — сумка, из которой торчал пакет с едой.
— Ну что, пускать будешь? — спросил.
— Ключи же у тебя есть.
— Потерял. Или ты замки поменяла?
Её кольнуло.
— А надо было?
Он усмехнулся, но без тепла.
— Зря шутишь. Я ведь могу и не вернуться в следующий раз.
Марина отошла в сторону. Он прошёл в квартиру, огляделся, будто проверяя, всё ли на месте.
— Мама говорила, ты на неё обиделась, — сказал он.
— Я просто устала, — ответила она. — Мне нужен покой.
Он долго молчал, потом тихо добавил:
— Ты без меня не справишься.
Она не ответила. Только прошла на кухню, включила чайник. В зеркале коридора мелькнуло её лицо — бледное, с потухшими глазами.
Вечером опять началось.
Он придрался к тому, что суп пересоленный. Потом — что свет слишком яркий. Потом — что “в доме холодно, потому что ты не умеешь создавать уют”.
Она просто молчала.
К полуночи выдержка закончилась.
— Знаешь, Игорь, — сказала Марина, вытирая руки о полотенце, — я больше не могу. Мы больше не можем. Я не хочу так жить.
— А как ты хочешь? Чтобы я ушёл? — Он даже не удивился.
— Да.
Он молча стоял несколько секунд. Потом сказал с ледяным спокойствием:
— Ладно. Посмотрим, как ты запоёшь через неделю.
Он ушёл, хлопнув дверью так, что со стены упала рамка с фото.
Первые дни без него были тихими. Даже слишком. Марина почти не ела. Ходила на работу, возвращалась, включала телевизор — не слушая. Квартира казалась больше и холоднее.
На подоконнике завяли цветы, которые она когда-то купила «для уюта».
Свекровь звонила дважды. Сначала мягко (“Мариша, ну подожди, не горячись”), потом жёстко (“Ты разрушила семью. Тебе оно надо?”). Марина каждый раз кивала в трубку и отвечала: “Мне надо тишину”.
Прошло две недели. Наступила оттепель: грязный снег, мокрые улицы, промокшие сапоги у двери.
Марина вернулась домой поздно. В ящике почты лежало что-то — белый конверт без подписи. Внутри — лист бумаги, скомканный, как будто его вытащили из мусора.
Она развернула и увидела — копию медицинской справки, на ней чётко виднелись фамилии: её мужа... и Елены Дмитриевны.
Кровь ударила в голову.
“Диагноз...”, — взгляд прыгал по строкам. “Опекун... временное признание... состояние ухудшается...”
Она перечитала раз, другой. И не понимала.
“Опекун? Елена Дмитриевна опекун Игоря? Почему не я?”
Дальше мелкий шрифт, печать больницы, а внизу пометка: «Данные скрывать от третьих лиц».
Марина села прямо на пол. Бумага дрожала в руках.
«Почему от меня?.. Почему скрывать?..»
На секунду ей показалось, будто все эти ссоры, обиды, унижения — часть чего-то большего, тщательно выстроенного сценария, в котором её роль — тишина и вина.
Она сжала листок, услышала лёгкий треск бумаги.
И только тихо прошептала:
— Этого не может быть... Мы совершили страшную ошибку...
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть...