Город за окном шумел, как всегда вечером: гул машин, редкий сигнал, где‑то внизу хлопнула дверь подъезда, донёсся лай собаки. На кухне пахло гречкой, тушёной курицей и свежей штукатуркой из комнаты — там по стенам ещё тянулись серые полосы, где я не успела докрасить.
Мы с Игорем ужинали молча. Вилка скребнула о тарелку, и он, будто спохватившись, кашлянул.
— Марин, — сказал он, не глядя на меня, — Лена просила немного помочь с её квартирой.
У меня внутри сразу что‑то дёрнулось. Имя Лены в нашем доме звучало, как сигнал тревоги. Громкая, уверенная, будто весь мир ей должен. И главное — её младший брат, мой муж, действительно чувствовал, что должен.
— Немного, — осторожно повторила я. — Это как? Полочку прикрутить или стену снести?
Он нервно хмыкнул, отломил кусок хлеба.
— Ну… она там затеяла обновление. Я же всё равно мастер, руки есть. Помогу. Чуть‑чуть смету подправлю, плитку уложу. Пара выходных.
«Пара выходных» в его устах всегда растягивалась на месяцы. Но я только кивнула. Сил спорить у меня уже не было. Целый день в конторе чертила чужие кухни и спальни, считала чужие расходы до копейки, а домой возвращалась в нашу собственную недоделанную коробку: голый бетон в коридоре, торчащие провода в гостиной, временный линолеум в спальне, который я терпеть не могла.
Мы живём так уже почти десять лет. Вечная «пока что». Вечно «потом доделаем». Потому что то у свёкра что‑то сломалось, то племяннику нужно помочь с ремонтом, то теперь вот Лена.
После ужина я мыла посуду, вода шумела, заглушая его шаги по комнате. Потом к шуму прибавился его голос. И ещё один — Ленина. Я поняла, что он включил громкую связь.
— Да, Лен, я всё посчитал, — бодро говорил Игорь. — Полный ремонт сделаем. Обои, полы, проводку переложим, санузел под ключ. Не переживай, тебе платить почти не придётся, у нас с Мариной есть накопления, и отпуск у меня скоро…
Я застыла с мокрой тарелкой в руках. Вода продолжала литься, тёплая, почти горячая, обжигая пальцы, а я не чувствовала.
— Смотри, Игорёк, — Ленин голос звучал так, будто она отдавала приказ, — мне надо не «как получится», а как у людей. Кухня — только светлая, с дорогой фурнитурой, плитка — не хуже, чем у этой твоей Марины в проектах. И чтоб к осени всё сверкало. Деньги твои с женой — это хорошо, но закупать будешь по моему списку. Не хочу потом слушать, что «дорого».
Она даже не спросила, можно ли трогать «наши» деньги. Она уже считала их своими.
— Да, да, я всё понял, — торопливо подтверждал он, — я уже договор подписал в магазине на материалы. На себя. Скидку выбил. И Витьку подключу, помнишь, моего напарника? У него бригада освободилась, мы их втянем, по знакомству дешевле выйдет…
Слово «подписал» ударило меня сильнее, чем все остальные. Значит, всё уже решено. Без меня. Без нашего общего «можно ли».
Я закрыла кран. Повернулась. Он стоял в дверях кухни с телефоном в руке, увидел мой взгляд — и побледнел.
— Лен, я потом перезвоню, — пробормотал он и ткнул пальцем в экран.
Тишина повисла густая, как пыль в нашей недошпаклёванной спальне.
— Полный бесплатный ремонт, — тихо повторила я. — За наши общие деньги. За твой отпуск. За все выходные, которые мы собирались потратить на нашу комнату. Замечательно.
Он замахал руками, как всегда, когда пытался разгрести уже натворённое.
— Марин, ну что ты, это же Лена. У неё после развода всё посыпалось, ей сложно. Мы вытащим её, а потом…
— А потом, — перебила я, чувствуя, как внутри начинает подниматься какая‑то ледяная волна, — потом, может быть, поможем её сыну с машиной. Потом маме сделаем новый кухонный гарнитур. Потом дяде поменяем окна. А потом, когда нам с тобой будет под семьдесят, мы, наконец, поклеим обои в своей спальне. Если не умрём раньше от пыли.
Сарказм вытекал сам по себе, липкий, едкий.
— Да брось ты, — он попытался улыбнуться, — не утрируй…
— Почему бы тогда не пойти дальше? — я уже не могла остановиться. — Давай сразу отнесём Лене наш холодильник, стиральную машину, телевизор. Зачем ей мелочиться? А, знаю! Давай отдашь ей самое ценное, что у нас есть. Себя. Переезжай к ней, строй ей хоть дворец. Бесплатно. За мой счёт. Я же добрая, потерплю тут среди голого бетона.
Он дернулся, словно я ударила его.
— Марина, хватит, — голос стал жёстче. — Ты перегибаешь палку.
— Я перегибаю? — я рассмеялась, но смех вышел каким‑то рваным. — Это я, значит, перегибаю, когда прошу не отдавать наши накопления твоей сестре? Интересно. А когда ты одалживал ей деньги на её первый «бизнес», помнишь, да? И мы потом полгода сидели без подушки безопасности, потому что она «обязательно вернёт», но так и не вернула — это не перебор? Когда ты сорвал мою встречу с заказчицей, потому что «семья важнее», и мы вместо договора на хорошую сумму поехали на Ленины именины, где она даже не поблагодарила — это тоже норма?
Он сжал кулаки.
— Я просто помогаю близким. Это же родные люди.
— А я кто тебе? — спросила я устало. — Посторонняя? Удобный кошелёк с руками, которые всё считают? Все твои «помогаю» почему‑то всегда за мой счёт. За счёт нашего дома, нашей жизни.
Он отвернулся к окну, будто там мог найти ответ.
— Ты всё утрируешь, — глухо сказал он. — Ничего страшного не случилось. Материалы я уже заказал, отказываться поздно. Витя бригаду держит для нас, я обещал. Если сейчас передумаю, я подведу всех. Меня потом никто всерьёз не воспримет.
— То есть ты уже подписал договор на себя, — медленно проговорила я, — пообещал Вите работу, Лене дворец, отдал наши накопления, не сказав мне ни слова. И всё это — не страшно. Страшно — подвести Лену и Витю.
Он молчал. И от этого молчания мне стало по‑настоящему холодно. Хуже любых криков.
Раньше в этот момент я бы заплакала. Начала уговаривать, просить, объяснять по кругу. Сегодня что‑то во мне тихо щёлкнуло, как выключатель.
Я прошла мимо него в спальню. Открыла шкаф. Там висели его рубашки, аккуратно развешанные, пахло его одеколоном и стиранным хлопком. Я сняла с полки чемодан, поставила на кровать. Спокойно, почти механически начала складывать его вещи: джинсы, футболки, свитер, бельё. Слушала, как молния на внутреннем кармане мягко шуршит под пальцами.
Он, кажется, не сразу понял, что я делаю. Появился в дверях, когда чемодан уже был наполовину полон.
— Ты что? — в его голосе было искреннее изумление.
Я подняла на него глаза.
— Исполняю твоё желание быть щедрым братом, — ответила я ровно. — Переезжай к ней и строй хоть дворец. Но уже без меня.
Фраза, которую я минуту назад бросила, как шутку, теперь прозвучала чужим, твёрдым голосом. Моим.
Он шагнул вперёд.
— Марина, ты с ума сошла. Куда я поеду? Это же наш дом.
— Наш дом, — я кивнула на недокрашенные стены, на торчащие розетки, на пленку вместо дверей, — ты обменял на Ленин ремонт. Ты сделал выбор. Я просто помогаю тебе его довести до конца.
Он смотрел на меня долго. В этом взгляде было всё: растерянность, обида, какой‑то детский страх, что его выгнали из тёплой комнаты в холодный подъезд.
— Ты меня выгоняешь? Насовсем? — прошептал он.
— Я не знаю, — честно ответила я. — Но вот так, как раньше, — больше не будет.
Я накрыла чемодан крышкой и с усилием застегнула молнию. Звук был резкий, как приговор. Вынесла чемодан в коридор, поставила у двери. В коридоре пахло пылью и невысохшей шпаклёвкой, откуда‑то тянуло холодом.
Он стоял посреди комнаты, потом резко подошёл, схватил чемодан за ручку.
— Надо же, — горько усмехнулся он, — какая ты у меня решительная стала. Ладно. Раз так хочешь — я ухожу. Но не думай, что всё так просто.
Дверь хлопнула с такой силой, что с притолоки посыпалась штукатурка. Я вздрогнула, но не двинулась с места. Только вдруг услышала, как тикание старых настенных часов стало оглушительным. Тик‑так. Тик‑так. Как будто время в нашей квартире решило напомнить о себе.
Я прошла в гостиную. Села на старый, ещё родительский диван. В полумраке недокрашенные стены казались какими‑то пятнистыми, уродливыми. Голый бетон в углу серел, как незажившая рана. Я смотрела на всё это и понимала: наша жизнь с Игорем выглядит сейчас точно так же. Наполовину построенная, наполовину разрушенная. И я впервые за все эти годы не знала, хочу ли я её достраивать.
Игорь ушёл вечером, а тишина по‑настоящему наступила только к ночи. Словно дом долго переваривал случившееся, а потом выдохнул и обмяк. Сквозняк шуршал плёнкой на дверных проёмах, в ванной тихо капала вода, в кухне подрагало пламя конфорки, на которой я так и забыла чайник.
Я легла в нашу — уже мою — кровать и долго смотрела в потолок, где недокрашенное пятно походило на расползшееся облако. Раньше в таких ситуациях я представляла, как он вернётся, попросит прощения. В эту ночь я впервые пыталась представить, что он не вернётся. Совсем. И не смогла — только пустота под рёбрами, как незалитая стяжка.
Первые дни квартира давила. Каждый его кружок, каждый забытый носок напоминали, что здесь когда‑то был кто‑то ещё. Я ловила себя на глупом движении: ставлю на стол вторую кружку, потом убираю. Наливаю суп в глубокую тарелку и машинально спрашиваю: «Будешь?» — в пустоту.
Запахи были самыми жестокими. На полке в ванной стоял его одеколон, и достаточно было случайно открыть крышку, чтобы меня накрывала память: его плечо рядом, его рука на моей талии, его голос: «Марин, ну что ты, всё же ради семьи…» Сейчас от этих слов внутри всё сжималось.
На третий день я взяла толстый блокнот, карандаш и прошлась по квартире. Медленно, по комнате, по коридору, по кухне. Зачёркивала старые пометки: «шкаф Игоря», «его стол», «гардероб Игоря». Писала: «мой кабинет», «полки под книги», «место для кресла у окна». Странное дело: стоило поменять надпись — и воздух становился легче.
Работа подтянулась сама. Ко мне обратилась заказчица, попросила смелое решение по перепланировке. Раньше я бы осторожно уговаривала, боялась резких ходов: вдруг Игорь скажет, что это слишком, вдруг родня осудит. Теперь я слушала только себя и этого человека напротив. Рисовала вечерами, разложив листы на кухонном столе, вдыхая запах свежей штукатурки и чая с мятой.
Звонила свекровь. Голос обиженно‑плачущий:
— Марина, ты что же это делаешь? Семью рушишь из‑за ремонта? Он там у Лены ночует на раскладушке, чуть не падает с ног… Ты женщина, ты должна храни…
— Я больше никому ничего не должна, — впервые перебила я. Голос мой прозвучал непривычно твёрдо. — Я не препятствую. Он сам выбрал, где ему ночевать и во что вкладывать наши деньги. Теперь это уже не наши.
Она повисела на линии, вздохнула тяжело, как грузчик, и бросила трубку. Мне было странно спокойно.
Об Игоре я узнавалa по обрывкам. Витя как‑то позвонил по делу и между делом сказал:
— Твой герой у Лены живёт на объекте. Она из него жилу тянет. Сначала просила «чуть‑чуть подправить», теперь ей дворец подавай. Стены двигаем, потолки лепим, панели, мозаика… Он весь посерел уже.
Я представила: Ленин коридор, заставленный мешками со смесью, запах сырого бетона, Игорь в измазанной шпаклёвкой футболке, и Лена с блокнотом: «А давай ещё вот тут… И ещё вот это…» И внутри кольнуло не жалостью, а горьким узнаванием: всё то же самое, только раньше её место занимала его родня в целом, а я покорно подстраивалась.
Средний удар пришёл неожиданно. Позвонил сам Игорь, голос хриплый, как после долгого крика:
— Марин, ты можешь посмотреть бумаги? Тут с Лениной квартирой какая‑то беда. Её бывший поднял старое дело, там спор по жилью, могут наложить запрет на любые работы. А я уже половину сделал, часть договоров оформлял на себя, по‑простому… Говорят, если что, спросят с меня. Я не очень разбираюсь.
От его слова «спросят» у меня побежали мурашки. Я попросила прислать всё, что у него есть. Вечером, сидя за тем же кухонным столом, я перебирала эти мятые листы в строительной пыли. Никаких чётких договоров, только устные обещания, расписки на коленке, в которых фигурировало и моё имя, потому что часть денег уходила с нашего общего счёта. Влажность бумаги от грязных пальцев, торопливые подписи… Эта смесь безответственности и доверия к «своим» вдруг показалась мне страшнее любых официальных актов.
Я не спала почти до утра, пока не решила: надо срочно закрывать всё общее, вынимать своё из этого болота, пока нас не засосало двоих.
В день, когда Лене должны были ставить её заветные дорогие окна, я поехала к ним. Под мышкой — папка с бумагами: заявление о разделе, распоряжение по счёту, несколько свежих распечаток с пометками моего знакомого юриста.
Подъезд встретил запахом сырости и железной пыли. Ленина дверь была распахнута, изнутри гремел металл, кто‑то ругался на перекосившийся проём. Я вошла, и меня обдало смесью: известкой, пылью, резким запахом пластика от ещё не распакованных рам, потом уставших мужчин.
Квартира была как огромный скелет. Голые стены, провода свисают, как жилы, пол — сплошная неровная стяжка. В проёмах зияли пустоты вместо окон, сквозь которые тянуло холодом. В этой серой недостроенной утробе Игорь выглядел точно так же: в старой футболке, с пылью в волосах, с синими кругами под глазами.
Он увидел меня, вздрогнул.
— Решила посмотреть, как я тут «дворец» строю? — усмехнулся, но усмешка вышла кривой.
— Я приехала подписать бумаги, — спокойно ответила я. — И закрыть счёт, пока тебя окончательно не размазали по этим стенам.
Лена вынырнула из кухни, вся в сиянии, с яркой помадой, как будто это не стройка, а праздник.
— О, сама императрица, — протянула она. — Пришла контролировать вложения? Не волнуйся, я брата не обижу. Он же у нас золотые руки. С окнами закончим, и можно будет уже жить.
— Жить пока юридически нельзя, — сказала я, доставая распечатки. — Вот здесь, видишь? До выяснения спора с твоим бывшим по поводу квартиры любые серьёзные работы рискованны. Если дело развернут не в твою пользу, всё, что сделано, повиснет. А те, кто расписывался и платил, останутся крайними.
Я повернулась к Игорю:
— Здесь твоя подпись. Здесь деньги со счёта, который оформлен на нас двоих. Ты хотя бы понимаешь, чем это для тебя может закончиться?
Он дёрнул щекой, но упрямо покачал головой:
— Ничем не закончится. Я обещал. Мужик сказал — мужик сделал. Ты просто не понимаешь, что такое семейный долг.
— Семейный долг? — я вдруг почувствовала, как внутри поднимается тихий, ледяной смех. — Это когда ты отдаёшь общие накопления, рискуешь нашей квартирой, своим будущим, чтобы сестра жила в золочёных стенах? А меня ставишь перед фактом? Если это семейный долг, то я выхожу из этой семьи.
Лена вспыхнула:
— Ты эгоистка, Марина. Всегда была. Только о себе думаешь. Игорь нам помогает, потому что мы — родные люди. А ты кто ему теперь, если выставила его с чемоданом? Ещё и деньги делить приехала, пока он тут горбатится!
Её голос звенел, отдаваясь от голых стен, словно их было двое, трое, десять. Рабочие притихли, украдкой поглядывая.
Я посмотрела на Игоря. Он стоял между нами, как школьник между двумя разъярёнными учительницами. И вдруг — я не знаю, то ли свет так лёг, то ли что‑то в нём действительно изменилось — я увидела, как он сжался рядом с Леной, как та легонько подтолкнула его локтем вперёд, не отрывая взгляда от распечаток. В этом жесте было не «мы», а «мой ресурс». Мой бесплатный мастер.
А во мне в этот момент не было ни капли желания его использовать. Только чёткое понимание: если я сейчас промолчу, дальше будет ещё хуже. Для него тоже.
Я положила на подоконник папку, раскрыла.
— Игорь, — сказала тихо, чтобы заглушить стук сердца, — перед тобой два пути. Либо ты продолжаешь делать вид, что всё под контролем, пока не прилетит первый серьёзный удар, и тогда ты окажешься один, потому что каждый разбежится по углам. Либо ты сейчас останавливаешься. Подписываешь со мной раздел, отказываешься от дальнейших вложений в эту квартиру и чётко проговариваешь, что платишь только за уже выполненное. Всё.
Лена взвизгнула:
— Да как ты смеешь ему указывать! Игорь, скажи ей, что она никто! Доделай ремонт, а там разберёмся. Ты же обещал! Я на тебя рассчитываю!
Он медленно повернул к ней голову. Смотрел долго, так, как раньше смотрел только на меня в тяжёлые моменты. В его взгляде было столько усталости, что даже Лена, кажется, осеклась.
— Лен, — голос у него сорвался, но он выпрямился, — я… Я не буду вкладывать дальше ни копейки. И работать — тоже. Только закрою то, что уже сделал, и всё. Остальное ищи сама. Марина права. Я запутался.
Её лицо вытянулось, краска со щёк будто слезла. Она закричала что‑то об «изменнике» и «предателе», но я уже почти не слышала. Игорь взял ручку и, не глядя на меня, поставил подписи там, где я показала. Чернила потекли чуть шире, оставив кляксу, как печать.
— Я больше не буду платить по Лениному счёту, — он произнёс это вслух, глядя в пустой оконный проём, за которым серая многоэтажка отражала наше странное собрание. — Хватит.
Слова повисли в снегоподобной пыли, как приговор, как освобождение. Для Лены — одно, для нас — другое.
Потом всё завертелось быстро. Лена хлопала дверьми, звонила всем подряд, рыдала в трубку матери. Родня раскололась: одни сочувственно охали ей в слуховку, другие шептали мне в личных сообщениях: «Ну наконец‑то он отлип. Может, заживёт как человек».
Игорь съехал в съёмную комнату на окраине. Я видела её однажды по видеосвязи: узкая кровать, старый шкаф, единственное окно с видом на серую стену соседнего дома. Он пытался шутить: мол, зато никто не орёт «а давай ещё вот это переделаем». Но под глазами у него залегли новые тени. Он брал любую работу: подправить проводку, собрать шкаф, доделать чужой ремонт. Без привычной опоры в виде моего вечного «ладно, я разберусь» ему было тяжело, это было видно. Но впервые за много лет он отвечал только за себя.
Я тем временем закончила свой небольшой ремонт. Без позолоты, без замысловатых лепных потолков. Простые светлые стены, деревянный пол, тёплый свет. На месте бывшей «комнаты мужа» появился мой рабочий угол: большой стол у окна, стеллажи с образцами тканей, коробки с карандашами, запах бумаги и кофе. Я платила за всё сама, по мере сил, не протягивая руку в ничьи карманы и не влезая в чужие обещания.
Через год или два — я уже перестала отсчитывать месяцы «после» — город вокруг как будто сменил ракурс. Тот же шум, те же пробки, тот же ветер в узких дворах, но я смотрела на него с другого этажа жизни. Утром солнце заливало мою кухню, и свет ложился на стол, где лежали новые чертежи. В моей жизни стали появляться люди, которые приходили не за тем, чтобы я спасла их за свой счёт, а чтобы делать что‑то вместе, на равных. Клиенты, что уважали мою работу, подруги, с которыми можно было и помолчать, и посмеяться.
Однажды, разливая чай, я машинально выглянула в окно и замерла. Во дворе, среди мрачных припорошенных машин, шёл Игорь. Пальто на нём сидело как‑то свободнее, он постарел, поседел у висков, в плечах уже не было той вечной готовности броситься всем помогать. Но и суетливой виноватости в походке я не увидела.
Он поднял голову, словно почувствовал мой взгляд. Наши глаза встретились на секунду. Мы оба слегка кивнули — без упрёка, без просьбы, без надежды «вернуть как было». Просто признали: мы есть, каждый на своей стороне стекла.
Телефон на столе мигнул. В ленте объявлений мелькнула знакомая фотография: почти доделанная квартира — те самые стены, те самые окна. Подпись: «Продаётся просторное жильё, ремонт почти завершён, вложено много сил и средств, причины продажи личные».
Я смотрела на эти фотографии и понимала: это и есть памятник тому мифическому «бесплатному ремонту», за который мы все заплатили слишком высокой ценой. Лена — нервами, Игорь — своими годами и усталостью, я — нашим общим домом и иллюзией, что любовь можно удержать, бесконечно жертвуя собой.
Я закрыла объявление, допила остывший чай и вернулась к своим чертежам. На них больше не было чужих имён, только мои линии и мои решения.