Лужа холодного зимнего солнца растекалась по кухонному линолеуму, едва освещая край облезлой столешницы. Ольга машинально вытирала ладонью крошки со вчерашнего ужина. На ней был тот самый халат, когда-то мягкий, сиреневый, а теперь посеревший от сотен стирок. Он висел на ней мешком, как и вся ее жизнь за последние десять лет — удобная, привычная, бесформенная.
Из спальни вышел Андрей, уже одетый, поправляя манжет дорогой рубашки. Его взгляд скользнул по жене, по немытой чашке в ее руке, и задержался на мгновение, полное тихого, привычного презрения.
— Кофе есть? — спросил он, не здороваясь. Его голос был ровным, деловым, каким он говорил с секретаршей или курьером.
— Сейчас, — торопливо бросила Ольга, отставив чашку и хватая кофейник. — Я думала, ты позже… Завтрак?
— Некогда. Совещание в десять.
Она налила кофе. Рука дрогнула, и несколько капель упали на блюдце. Андрей вздохнул — долгий, усталый звук, который резал слух острее крика.
— Осторожнее, ради бога. Рубашка новая, — он взял чашку, осторожно отставив ее от себя. Его глаза снова оценивающе обмерили ее: растрепанные волосы, заштопанный на локте рукав. — И хоть бы ты привела себя в порядок к моему приходу. На улице, глядя на тебя, подумают, что у меня дома живет домработница. И то — плохая.
Ольга опустила глаза. В горле встал ком, горький, как эта не пролитая кофе. Она сглотнула его, как сглатывала все эти годы. Молчание было ее щитом и ее тюрьмой.
— Прости, — прошептала она.
— Да кому ты нужна, серая мышь, со своими «прости»? — произнес он спокойно, почти задумчиво, отхлебывая кофе. Он не кричал. Он констатировал факт, простой и неоспоримый, как таблица умножения. — Сиди уж тут, в своем халате. Твое место здесь. Смотри, чтобы к ужину было все готово. Мать звонила, вечером заедет.
Слово «мать» всегда произносилось в этом доме с особой интонацией — как титул. Свекровь. Татьяна Викторовна. Ольга почувствовала, как желудок сжался в холодный комок. Визит свекрови никогда не сулил ничего хорошего — только новые претензии, критику и поручения.
Андрей, не допив кофе, поставил чашку в раковину.
— Деньги на карточке есть? — спросил он, уже надевая пальто.
— Почти нет, — тихо сказала Ольга. — Вчера платила за репетитора Сереже, за коммуналку…
— Разберись, — перебил он. — У тебя целый день. Займи у кого-нибудь. У тебя же есть эти твои… подружки с детской площадки. Или у родителей. Попроси. Только быстро. Мне сегодня могут аванс перевести.
Он сказал это, не глядя на нее, поправляя шарф у зеркала в прихожей. Его отражение было четким, уверенным, чужим. Затем раздался щелчок замка. Он ушел. В квартире воцарилась тишина, густая и давящая, как вата.
Ольга обхватила себя руками, потерла ладони о прохладные локти. «Серая мышь». Это прозвище родилось не сегодня. Оно витало в воздухе их жизни годами, а вчера он произнес его вслух впервые. И от этого стало еще больнее, еще реальнее.
Она двинулась было к раковине, но тут из детской, приоткрыв дверь, выглянул Сережа, их десятилетний сын. У него были ее глаза — большие, серые, слишком внимательные для его возраста.
— Мам, а папа почему тебя мышью назвал? — тихо спросил он.
Сердце Ольги упало. Он слышал.
— Это… так, ничего, сынок, — забормотала она, подходя и гладя его по волосам. — Папа пошутил. Иди собирайся, в школу пора.
— Он не шутил, — упрямо сказал мальчик, не отводя взгляда. — Он злой был.
— Не говори так про отца. Иди.
Убедив сына в его комнату, она прислонилась лбом к прохладному стеклу балконной двери. За окном мир жил своей жизнью: люди шли на работу, машины сигналили, летел легкий снежок. А она стояла в своей клетке из тишины, старого халата и двухкомнатной квартиры в панельной пятиэтажке, доставшейся Андрею еще от его отца.
Мысль о деньгах, которые нужно «раздобыть», вызывала тошноту. У кого занять? У подруги Лены, которая и так в долгах как в шелках после развода? У родителей? Родители жили в другом городе, на скромную пенсию. Просить у них, зная, как они будут переживать, — рука не поднималась.
Ее размышления прервал резкий звонок телефона. На экране — «Свекровь». Ольга сделала глубокий вдох и нажала «ответить».
— Ольга? Ты почему трубку так долго не берешь? — голос Татьяны Викторовны был ровным, металлическим, без тени сомнений в своем праве требовать. — Слушай внимательно. Андрею сегодня нужны деньги, ты уже знаешь. И для Вити тоже. Ему на машину не хватает. Ты найдешь, скажешь Андрею, он мне передаст.
Витя — младший брат Андрея, «золотой мальчик» семьи, который вечно в долгах и вечно «на пороге гениальной сделки». Мысль о том, что ей придется искать деньги еще и на его очередной каприз, вызвала прилив такой беспомощной ярости, что Ольга на мгновение зажмурилась.
— Татьяна Викторовна, я… я не знаю, смогу ли. Я вчера все отдала за репетитора…
— Что значит «не смогу»? — голос на другом конце провода заострился. — Ты сидишь дома, у тебя целый день! Разберись. Это твоя обязанность — помогать семье. И приготовь, кстати, мясо по-французски к вечеру. Андрей любит. И квартиру прибери, у вас вечный бардак.
Не дожидаясь ответа, свекровь положила трубку. Ольга опустила телефон. В ушах звенело. Она медленно соскользла по стене и села на пол на холодном линолеуме, обхватив колени руками. Давящее чувство безысходности накрывало с головой. Она была загнанным зверьком в углу собственной жизни. Добытчиком денег, которых у нее не было. Кухаркой и уборщицей. «Серой мышью».
Она сидела так, не зная, сколько прошло времени, пока не услышала робкие шаги. Сережа, уже одетый, с рюкзаком, смотрел на нее испуганно.
— Мам, ты чего?
Ольга встряхнулась, силой воли растянув губы в подобие улыбки.
— Все хорошо, родной. Просто задумалась. Идем, провожу тебя.
Проводив сына до школы, она вернулась в пустую, тихую квартиру. Бардак, о котором говорила свекровь, был не бардаком, а следами жизни: Сережин учебник на диване, ее незаконченная чашка чая, мятая газета. Она принялась за уборку, движения ее были резкими, почти яростными. Она вытирала пыль, сметала крошки, складывала вещи, будто могла так упорядочить и свой разбросанный по ветрам внутренний мир.
День тянулся мучительно медленно. Она обзвонила двух знакомых, унизительно мямля о временных трудностях, и получила вежливые отказы. Чувство стыда жгло щеки. Наконец, она в отчаянии написала матери, попросив пять тысяч «до зарплаты Андрея». Ответ пришел почти мгновенно: «Перевела, дочка. Береги себя. Целую». Ольга расплакалась — тихо, горько, уткнувшись лицом в диванную подушку, чтобы никто, даже пустые стены, не видел ее слабости.
Вечером она, как автомат, приготовила мясо по-французски. Напряженно ждала. Андрей пришел поздно, уже явно поужинав где-то. Он пахнул дорогим кофе и чужими духами. Бросив папку с документами на стол, он мельком глянул на покрытый сыром картофель.
— Ты это зачем? Я же сказал — не голоден.
— Твоя мама просила… — начала Ольга.
— А, — он махнул рукой. — Ну, оставь, завтра съем. Деньги нашла?
— Мама перевела пять тысяч, — глухо ответила она, смотря на свои тапочки.
Андрей фыркнул, но в голосе послышалось легкое удовлетворение.
— Вот видишь, можно же, когда захочешь. Отдашь мне завтра утром. Матери Вите нужны.
Он прошел в спальню, оставив ее наедине с остывающим ужином и новым витком отчаяния. Она убрала со стола, вымыла посуду. В тишине кухни ее мысли путались, цепляясь за обидные слова, за унизительные просьбы.
Поздно ночью, лежа рядом с храпящим Андреем, она ворочалась, не в силах уснуть. Встала, чтобы попить воды. Проходя мимо его пиджака, брошенного на спинку стула в прихожей, она услышала короткую, едва уловимую вибрацию. Из внутреннего кармана светился экран его второго, рабочего телефона. Сообщение было коротким, на ярком экране в темноте слова резали глаза: «Дорогой, документы готовы. Завтра все обсудим. Целую.»
Ольга замерла, как парализованная. Воздух вылетел из легких. Она знала, что не должна этого делать, но рука сама потянулась к телефону. Он был не заблокирован. Дрожащими пальцами она открыла мессенджер. Последний диалог. Незнакомое женское имя. И выше — голосовое сообщение от Андрея, отправленное сегодня днем. Она сжала телефон в ладони, поднесла к уху и нажала播放.
В тишине прихожей прозвучал его голос, мягкий, ласковый, таким она его не слышала годами: «…Да, договор на продажу уже у юриста. Главное — чтобы она подписала отказ от претензий на имущество, когда будем оформлять развод. А там… Серая мышь долго не покопошится. Куда она денется? Обратно к своим нищим родителям. Квартиру продадим, разделим с матерью и Витей, и наконец заживем…»
Телефон выскользнул из онемевших пальцев и мягко упал на коврик.
Ольга не чувствовала ног. Она стояла, прижавшись спиной к холодной стене, и в голове у нее, с пугающей, ледяной ясностью, звучали только два слова.
«Продадим квартиру».
Их квартира. Единственное, что у нее было. И ее сына.
Тихо, крадучись, как настоящая мышь, она вернулась в спальню, легла на край кровати и уставилась в потолок. Внутри все перевернулось. Страх, отчаяние, унижение — все это вдруг сгорело в одно мгновение, оставив после себя странную, звенящую пустоту. А потом эту пустоту начало заполнять что-то новое. Твердое. Острое.
Она не знала, что будет делать завтра. Но она знала одно: с этой минуты ее тихое, покорное прозябание закончилось.
Утро пришло мутным и тягучим. Ольга провела ночь в странном промежутке между сном и явью, где обрывки вчерашнего разговора из телефона смешивались с далеким храпом Андрея. Когда зазвонил будильник, она встала с ощущением, что её тело сделано из свинца, а мысли — из осколков стекла, острых и беспорядочных.
Андрей встал, как обычно, не глядя на неё. Его движения были уверенными, привычными. Он заговорил о деньгах, которые она должна была передать ему с утра.
— Мама перевела пять тысяч. Где они? — спросил он, застегивая запонку.
Слово «мама» резануло её по-новому. Её мама, которая, не спрашивая, отдала последнее. А его мать, которая всё это затеяла.
— На моей карте, — тихо ответила Ольга, глядя на кипящий чайник. — Я могу перевести.
— Переведи сейчас. И скинь ещё пять с моей карты себе, потом отдашь наличными Вите. Он заедет днём.
— Зачем Вите? — не удержалась она. Голос прозвучал хрипло.
Андрей обернулся, удивлённый. Она редко задавала вопросы.
— Зачем-зачем… Бизнес у него там, не твое дело. Просто сделай, что говорят.
Он произнес это без раздражения, скорее с лёгким недоумением, будто робот вдруг задал философский вопрос. Это было хуже злости. Это было полное, абсолютное отсутствие мысли о том, что у неё может быть своё «почему».
Она кивнула, опустив глаза. Действовала на автомате: разбудила Сережу, собрала его в школу, приготовила завтрак. В голове же работала одна-единственная мысль, холодная и чёткая: «Они хотят продать квартиру. Меня выбросить. Сережу… Заберут ли Сережу?» От этой мысли ноги подкосились, и она схватилась за спинку стула.
— Мам, ты опять не спала? — Сережа смотрел на неё своими слишком взрослыми глазами.
— Всё хорошо, солнышко. Иди, ешь.
Проводив сына, она перевела деньги, как велели. Каждое нажатие кнопки на экране телефона отзывалось тихим звоном предательства — по отношению к себе, к своим родителям. Она была посредником в финансировании своего же будущего краха.
Тишина в квартире снова сгустилась, но сегодня она была иной. Она была звонкой. В этой тишине слишком отчётливо звучали вчерашние слова: «…Серая мышь долго не покопошится. Куда она денется?»
Она принялась за уборку, но движения её были резкими, отрывистыми. Она вытирала пыль с фотографии в гостиной — со свадьбы. На ней она, двадцатитрехлетняя, улыбается так широко, словно не видит, что рука Андрея лежит на её плече скорее как символ владения, чем нежности. Рядом — его родители. Татьяна Викторовна с высоченной причёской и строгим, оценивающим взглядом, устремлённым не в объектив, а на неё, молодую невестку. Покойный свекор, Пётр Николаевич, смотрел куда-то в сторону, будто уже тогда был готов уйти из этого кадра.
Мысли о свекрови заставили её насторожиться. Татьяна Викторовна обещала заехать вечером. Ольга взглянула на мясо, оставшееся с прошлого вечера. Чувство глухого, почти физического отвращения подкатило к горлу. Нет. Она не будет это готовить снова.
Её раздумья прервал звонок в дверь. Не Виталий, слишком рано. Не свекровь — та никогда не звонила, у неё был свой ключ. Ольга вздрогнула, подойдя к двери.
— Кто там?
— Ольга, это я, открой.
Голос соседки снизу, Галины Петровны. Ольга выдохнула и открыла. На пороге стояла пожилая женщина с коробкой пирожков в руках.
— Это тебе, родная. Наготовила, думаю, Ольге отнести, пусть с сыном попьёт чай. Ты на себя-то посмотри, ветром сдуть.
Ольга почувствовала, как на глаза навернулись предательские слёзы. Такая простая, бесхитростная доброта. Она взяла коробку, едва слышно поблагодарив.
— Что-то случилось? — прищурилась Галина Петровна, её взгляд был внимательным, почти рентгеновским. Она жила тут со времён свекра, всё видела.
— Нет, нет, всё в порядке. Просто не выспалась.
— Ладно, ладно… — соседка не стала допытываться, но в её взгляде читалось неверие. — Кстати, Оль, ты тут одна? Мужа нет?
— На работе. А что?
— Да так… Вчера вечером, пока ты сына в школу провожала, к вам какие-то люди подъезжали. В костюмах. С планшетом. Осматривали подъезд, фундамент, на дом что-то смотрели. Я думала, может, коммунальщики какие, но вид у них… не коммунальный. Бизнесмены. Спросила — говорят, техническое обследование. Странно как-то.
Лёд пробежал по спине Ольги. «Обследование». Перед продажей.
— Не знаю… — прошептала она. — Андрей ничего не говорил.
— Ну, ладно. Ты держись. Заходи, если что. — Галина Петровна кивнула и ушла.
Ольга закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Коробка с пирожками сладко и тревожно пахла в руках. Они уже не просто планировали. Они уже действовали. Приводили покупателей. Осматривали «актив».
Паника, холодная и липкая, снова поползла из живота. Нужно было что-то делать. Но что? Куда бежать? Кому рассказать? Родителям? Они только запаникуют. Подругам? У них своих проблем хватает. Она была в полной, абсолютной изоляции, которую так старательно выстраивали вокруг неё все эти годы.
Около трёх дня раздался ключ в двери. Вошла Татьяна Викторовна. Она не сняла пальто, лишь окинула быстрым, как сканер, взглядом прихожую и Ольгу.
— Ну, что, в порядке всё? Деньги Андрей забрал?
— Забрал, — коротко ответила Ольга.
— И для Вити подготовила?
— Да.
— Молодец. — Свекровь произнесла это как формальную отписку. — Теперь слушай. Нужно разобрать чердак. Там старый хлам Петра Николаевича. Всё лето обещала, руки не доходили. Надоело. Нужно выкинуть всё, что не нужно. Ты сегодня этим и займёшься.
— Чердак? — переспросила Ольга, ошарашенная. В их двухэтажной пятиэтажке под самой крышей была небольшая кладовка, запираемая на общий замок, где каждая семья хранила свой скарб. Они заглядывали туда раз в несколько лет. — Но там же всё завалено… И пыльно.
— Вот потому и надо убрать, — голос Татьяны Викторовны стал острым. — Ты что, работу делать отказываешься? Ты целый день дома, справишься. Ключ от чердака там, в ящике у телефона. Вынеси всё, перебери. Бумаги старые, книги — всё в утиль. Мелочи какие — посмотри. Может, что ценное найдёшь.
Последняя фраза была сказана с какой-то странной, нехарактерной для неё небрежностью. Словно «ценное» было лишь предлогом.
— А что искать? — осторожно спросила Ольга.
— Как что? Может, документы какие. Или… ну, не знаю. Свекор твой старьё копил. Разберёшься. К вечеру, чтобы было сделано.
И, не дав больше возражений, Татьяна Викторовна развернулась и ушла, оставив за собой шлейф дорогих духов и чувство полной бессмысленности.
Ольга стояла посреди кухни. Мысли путались. Зачем вдруг так срочно понадобилось чистить чердак? После визита «оценщиков»? Это было слишком большое совпадение. Словно кто-то хотел что-то найти. Или наоборот — что-то скрыть, утилизировать перед продажей.
Она нашла ключ — ржавый, на толстой брезентовой петле. Поднялась на верхний этаж. Общая дверь на чердак была неприметной, покрашенной той же голубой краской, что и стены. Замок скрипнул, но поддался.
Запах ударил в нос — спёртый воздух, пыль, паутина и что-то ещё, сладковато-горькое, как от старых газет и увядшей древесины. В узком пространстве под коньком крыши, освещённом единственной тусклой лампочкой, громоздились груды. Старый детский велосипед Сережи, ёлочные игрушки в картонной коробке, сумка с лыжами Андрея… И в углу — несколько картонных архивных коробок, подписанных неровным, уже знакомым по фотографиям почерком: «П.Н. Архив».
Сердце Ольги заколотилось. Пётр Николаевич. Свекор. Он был тихим, замкнутым человеком, инженером. Умер семь лет назад. Она никогда не была с ним близка, Татьяна Викторовна держала его, как и всех, на расстоянии. Говорили, он вёл какие-то дневники.
Она отодвинула коробку с игрушками и подсела к архиву. Пыль поднялась столбом, заставляя её закашляться. Первая коробка была заполнена техническими чертежами и отчётами с завода. Ничего интересного. Во второй — папки с квитанциями, старые письма, открытки.
И вот, почти на самом дне третьей коробки, она наткнулась на толстую, потрёпанную тетрадь в тёмно-синей клеёнчатой обложке. На обложке ни слова. Она открыла её. Страницы были исписаны тем же почерком, плотным, с нажимом. Это был дневник.
Ольга начала листать, почти не осознавая, что ищет. Даты пяти-, десятилетней давности. Записи о работе, о погоде, редкие, скупые заметки о семье: «Андрей опять с той женщиной. Татьяна скандалит, но делает вид, что ничего не замечает. Ради статуса…»; «Витя взял деньги на «бизнес». Деньги пропали. Опять. Татьяна покрывает…»; «Ольга родила внука. Хороший мальчик. Жаль, её здесь никто не видит. Как мебель…»
Она задержала дыхание. Его слова о ней, о их семье, были похожи на тихий, одинокий стон в пустоте. Он всё видел. И так же ничего не мог поделать.
Листая дальше, она нашла страницы, где почерк становился более нервным, порывистым. Речь шла о квартире.
«…Татьяна снова говорит о приватизации. Давит, чтобы оформить всё только на неё и детей. Говорит, Ольга чужеродный элемент, может уйти, забрать долю. Но по совести… она здесь живёт, сына растит. Вкладывалась. Нужно как-то защитить…»
«…Консультировался с юристом. Есть вариант с завещательным распоряжением на долю. Или выделить пай… Но это вызовет бурю. Нужно думать…»
И последняя, совсем свежая запись, сделанная за пару месяцев до его смерти:
«…Составил бумагу. Не завещание, а так… Расписку, что признаю её вклад. И своё намерение. Спрятал вместе со старым договором кооператива. Может, когда-нибудь пригодится ей. Они её сожрут. Боюсь за мальчика…»
Ольга сжала тетрадь так, что костяшки пальцев побелели. Бумага. Договор. Что это? Она начала лихорадочно рыться в коробке. Под папкой с письмами она нащупала ещё один плоский, потёртый конверт из плотной бумаги. Он не был заклеен.
Дрожащими руками она вынула содержимое. Несколько пожелтевших листов. Первый — старый, на печатной машинке, с печатями и синими «живыми» штампами. Заголовок гласил: «Договор о паевом взносе в жилищно-строительный кооператив «Машиностроитель»». В графе «Паевладелец» стояло имя: «Родионов Пётр Николаевич». Адрес — их дом, их квартира. Внизу, в особых отметках, стояла запись о том, что право на проживание и последующее оформление в собственность распространяется на членов семьи паевладельца, постоянно зарегистрированных по данному адресу.
Ольга медленно перевела дух. Она знала, что квартира была кооперативной, но никогда не видела этот документ. Её взгляд упал на последнюю страницу. Там, среди прочих подписей, стояла и её — «Родионова Ольга Викторовна», поставленная при прописке десять лет назад. Её, тогда ещё молодую и доверчивую, попросили «просто поставить подпись тут и тут, для формальности». И она поставила.
Второй лист был проще, лист в клетку из школьной тетради, исписанный тем же знакомым почерком. Заголовок: «Собственноручные пояснения». Текст был сбивчивым, но ясным:
«Я, Родионов Пётр Николаевич, подтверждаю, что моя невестка, Родионова Ольга Викторовна, с момента вселения в квартиру по адресу… вложила в неё личные средства, а также своим трудом и уходом за семьёй внесла неимущественный вклад, существенно повысивший уровень жизни в ней. Ввиду этого я считаю справедливым и имею намерение выделить ей долю в праве на указанную квартиру при её приватизации или ином изменении правового статуса. Данное намерение является моей волей».
Ниже стояли дата, подпись и… подпись одного соседа в качестве свидетеля. Подпись Галины Петровны.
В ушах у Ольги зашумело. Она сидела на пыльном полу чердака, сжимая в руках эти листки. Это не было завещанием. Это не имело, наверное, силы настоящего юридического документа. Но это было доказательство. Доказательство того, что свекор видел её. Видел её вклад. Признавал её право. И главное — здесь была её подпись в договоре. Подпись, которая давала ей право на проживание. Право, без учёта которого продажа была бы невозможна.
И тогда до неё дошло, с леденящей ясностью. Вот почему свекровь так внезапно захотела «разобрать чердак». Она искала это. Или хотела уничтожить. Она знала или догадывалась о бумагах мужа. И теперь, перед продажей, ей нужно было навести порядок. Убрать все улики старых намерений.
Ольга быстро спрятала дневник и оба документа обратно в конверт. Её руки больше не дрожали. Внутри всё замерло и заострилось, как лезвие. Она оглядела чердак. Нужно было сделать вид, что она ничего не нашла. Что просто убирала хлам.
Она провела там ещё часа два, перекладывая коробки, сгоняя паутину. Спустилась вниз только когда начало смеркаться. Она положила ключ на место, а драгоценный конверт спрятала на дно шкатулки со своими небогатыми украшениями, под стопку старых фотографий.
Когда вечером вернулся Андрей, она встретила его обычным безмолвием. Он спросил про чердак.
— Почти разобрала, — равнодушно ответила она. — В основном хлам. Выкинула пару коробок со старыми бумагами.
— Нашла что-нибудь? — Он не смотрел на неё, снимая туфли, но в голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая напряжённость.
— Нет, — сказала Ольга, глядя прямо на него. — Ничего ценного.
Он кивнул, и напряжение спало. Он ей поверил. Почему бы и нет? Она же была всего лишь серой мышью. Глухой, немой и слепой.
Она пошла на кухню готовить ужин. Глядя, как вода заливает макароны, она думала не о еде. Она думала о своей подписи в договоре. О словах покойного свекра. И о том, что теперь у неё в шкатулке лежала не просто бумажка. Там лежала бомба. Тихая, пыльная, но бомба.
Осталось понять, как и когда её взорвать.
Прошло три дня. Три дня внешнего спокойствия и внутренней бури. Документы, завернутые в чистый полиэтиленовый пакет, лежали на дне шкатулки, и Ольга проверяла их наличие по десять раз на дню, прикасаясь к конверту, как к талисману. Эта бумажка была единственной твердой точкой в рушащемся мире. Но что с ней делать, она не знала.
Мысли путались, страх парализовал. Обратиться к государственному юристу? У нее не было ни денег, ни понимания, как это работает. Рассказать родителям? Она представляла их испуг, их беспомощную ярость, и ей становилось еще страшнее. Она была в тупике.
На четвертый день, в субботу, Андрей объявил, что едет с Витей «по делам», и ушел, оставив ее одну с Сережей. Мальчик углубился в планшет, а Ольга, пытаясь заглушить тревогу, начала генеральную уборку. Она выдвинула нижний ящик комода в спальне — там хранились старые фотоальбомы и коробка с безделушками ее матери. Перебирая их, она наткнулась на потрепанную визитку. На белом картоне было напечатано: «Елена Станиславовна Ковалева. Юридические услуги. Семейное, жилищное, наследственное право». А в уголке, чьей-то уже выцветшей шариковой ручкой, было приписано: «Мамина подруга. Очень помогла в свое время. Добрая».
Память нахлынула обрывком. Года три назад, когда болела мама и были проблемы с пенсией, она в слезах звонила кому-то. Потом говорила: «Спасибо, Лена все уладила, золотой человек». Ольга тогда не вникала, у нее своих проблем хватало.
Сердце забилось чаще. Она сжала визитку в ладони. «Мамина подруга». Чужой, но и не совсем чужой. Добрый. Это слово сейчас значило больше, чем любые титулы.
Она вышла на балкон с телефоном, закрыв за собой стеклянную дверь, чтобы Сережа не услышал. Пальцы дрожали, набирая номер. Долгие гудки. Ольга уже хотела бросить трубку, когда на том конце взяли.
— Алло? — голос был спокойным, немного усталым, но не недружелюбным.
— Здравствуйте… Елена Станиславовна? — начала Ольга, и голос у нее предательски задрожал.
— Да, я вас слушаю.
— Меня зовут Ольга. Я… я дочь Анны Семеновны Беловой. Моя мама… вы ей помогали когда-то…
На другом конце провода наступила короткая пауза.
— Анечка… Конечно, помню. Как она? Здорова?
— Да, слава богу, все хорошо, — поспешно сказала Ольга, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы от этого простого, человеческого тона. — Простите, что беспокою… Мне… мне очень нужен совет. Жилищный вопрос. Если можно…
Елена Станиславовна не стала выпытывать детали по телефону.
— Понимаю. У меня сегодня как раз окно после обеда. Можете подъехать в четыре? Адрес вам известен.
— Да, на визитке… Спасибо. Я приеду.
Ольга положила телефон. Теперь надо было придумать, как вырваться из дома. Сережу можно было оставить ненадолго, он уже большой, но нужно было найти предлог для Андрея. Она сказала ему вечером, что завтра ей нужно к стоматологу, на что получила лишь небрежное кивок и фразу: «Только не затягивай. У матери день рождения на следующей неделе, нужно будет торт заказать».
В назначенный час она, нервно теребля ручку сумки, в которой лежал злополучный конверт, вошла в небольшой, но уютный кабинет в старом деловом центре. За столом сидела женщина лет пятидесяти с умными, внимательными глазами, в которых читалась усталость, но не равнодушие. Она улыбнулась, увидев Ольгу.
— Ольга, проходите, садитесь. Вы очень похожи на маму. Как она?
Эта простая вежливость растрогала Ольгу еще больше. Она коротко ответила про маму, а потом, не в силах больше сдерживаться, положила на стол конверт.
— Елена Станиславовна, я не знаю, с чего начать… Меня… меня хотят выставить из квартиры. Муж и его семья. Хотят продать ее. А у меня там сын, прописка… И я нашла вот это.
Юрист внимательно выслушала сбивчивый, путаный рассказ об отношениях в семье, о словах, подслушанных из телефона, о визите оценщиков и о внезапном приказе разобрать чердак. Все это время она молча изучала документы. Особенно долго она рассматривала собственноручные пояснения Петра Николаевича и список членов кооператива с подписями.
Когда Ольга замолчала, иссякнув, Елена Станиславовна отложила бумаги, сложила руки на столе и взглянула на нее прямо.
— Ольга, давайте по порядку. С юридической точки зрения. — Ее голос стал четким, деловым. — Квартира кооперативная. Это важно. Право собственности возникает у вас не автоматически, как в приватизированной, а через выкуп пая. Ваш свекор был пайщиком. После его смерти пай перешел к наследникам — супруге и детям. То есть вашей свекрови, мужу и его брату.
Ольга кивнула, сердце сжалось.
— Но, — продолжила юрист, подняв палец, — здесь есть ключевой момент. Вы как член семьи пайщика, постоянно зарегистрированная в этой квартире, имеете бессрочное право пользования жилым помещением. Это право не зависит от воли наследников. Они могут продать пай. Но право пользования нового пайщика будет ограничено вашим правом проживания. Проще говоря, вас нельзя выгнать на улицу. Никто в здравом уме не купит квартиру с жильцом, которого не выселить.
В голове у Ольги прояснилось. Первый луч.
— А эта бумага? — она указала на пояснения свекра.
— Это не завещание и не договор дарения. Юридической силы как правоустанавливающий документ оно не имеет, — сказала Елена, и Ольга почувствовала, как надежда гаснет. — Но. Это очень серьезное доказательство в суде. Оно показывает злоупотребление правом со стороны наследников. Они знали о воле умершего, о вашем вкладе, и сознательно скрывали это, пытаясь лишить вас жилья. Это меняет картину. С этим документом и с вашими показаниями о психологическом давлении мы можем ставить вопрос не только о сохранении права пользования, но и о признании за вами доли. Или о взыскании с них крупной компенсации в обмен на отказ от права.
Ольга слушала, затаив дыхание. Слова были сложными, но смысл доходил: она не бесправна. У нее есть козырь.
— Что мне делать? — прошептала она.
— Для начала — ничего не говорить дома. Ни слова, — строго сказала Елена. — Они не должны знать, что вы в курсе их планов и что нашли документы. Ведите себя как обычно. Второе: постарайтесь зафиксировать факты давления. Сберегите эти переведенные вашей матери пять тысяч как доказательство систематического вымогательства денег на семью мужа. Если будут оскорбления, угрозы — записывайте на диктофон в телефоне. В бытовых разговорах это допускается.
Ольга кивала, стараясь запомнить каждое слово.
— А что будет, если они все же попытаются продать?
— Без вашего нотариально заверенного отказа от права пользования — ничего. Такой отказ вы, конечно, не подпишете. Если они пойдут на подлог… — Елена улыбнулась без всякой теплоты. — Тогда это уже уголовная статья. И мы сыграем именно на этом. Их жадность их и погубит.
Ольга взглянула на юриста. В ее глазах была не просто профессиональная уверенность, а холодная, почти жесткая решимость.
— Зачем вы мне помогаете? — не удержалась она спросить. — У меня… у меня почти нет денег, чтобы оплатить ваши услуги.
Елена Станиславовна откинулась на спинку кресла, и ее взгляд смягчился.
— Ваша мама когда-то в трудную минуту очень мне помогла. Не деньгами, а просто человеческим участием. Я это помню. А кроме того… — она снова взглянула на бумаги, — мне противна такая несправедливость. Всю жизнь вижу, как «серых мышей» заедают. Интересно попробовать сделать так, чтобы мышь превратилась в… скажем так, в очень колючего ежика. Работа будет сложной, нервной. Готова?
Ольга глубоко вдохнула. Внутри все еще тряслось от страха. Но под этим страхом уже проглядывала твердая, как камень, основа — ярость за себя и за сына. И безнадежная благодарность к этой незнакомой женщине.
— Готова, — сказала она тихо, но четко.
— Хорошо. Тогда план такой. Вы ничего не предпринимаете, пока они сами не проявят инициативу. Скорее всего, они скоро подсунут вам какой-нибудь «безобидный» документ на подпись. Сразу несете его мне. И начинайте потихоньку менять поведение. Не грубо, но перестаньте быть удобной. Отказывайтесь от чего-то мелкого. Начинайте фиксировать свою несогласность. Это нужно, чтобы в суде была видна динамика давления с их стороны и вашего сопротивления.
Ольга вышла из кабинета с другим конвертом в сумке — с копиями ее документов, которые Елена сделала себе, и с новой, хрупкой, но реальной надеждой. По дороге домой она купила торт, какой любил Сережа. Впервые за много лет она тратила деньги не по указке, а просто потому, что хотела сделать приятное сыну.
Дома Андрей встретил ее вопросом:
— Ну что, зубы полечила?
— Да, — солгала Ольга, глядя ему прямо в глаза. Внутри все сжалось в комок, но она не отвела взгляда. — Все в порядке.
Он что-то промычал и уткнулся в телефон. А она, разбирая в кухне сумку, поймала себя на мысли, что смотрит на его спину не со страхом, а с холодным, изучающим вниманием. Как на противника.
Позже, укладывая Сережу, он спросил:
— Мам, а почему ты сегодня такая… другая?
— Какая другая, сынок?
— Не знаю… Спокойная что ли. И торт купила.
Ольга погладила его по голове.
— Все хорошо. Просто поняла кое-что важное. Спи.
Когда в квартире воцарилась ночная тишина, она достала шкатулку, положила рядом с оригиналами копии документов и дешевый, купленный по совету Елены диктофон в виде брелока для ключей. Она включила его, нажала запись и четко, чуть дрожащим голосом, произнесла в тишину:
«Голосовое заявление. Я, Родионова Ольга Викторовна, находясь в здравом уме, заявляю, что никаких намерений отказываться от права пользования квартирой по адресу… не имею и никогда не дам на это своего согласия. Далее. Сегодня, такого-то числа, мой муж, Родионов Андрей Петрович, в разговоре о деньгах заявил мне…»
Она подробно, детально зафиксировала все, что помнила, за последнюю неделю. Это было странно и страшно — вслух проговаривать свою унизительную реальность. Но когда она остановила запись, ей стало немного легче. Она не просто страдала. Она собирала доказательства. Она готовила ответ.
Серая мышь перестала просто сидеть в углу. Она ощетинилась, обнажила крошечные, но острые зубы и приготовилась к долгой, тихой войне. Войне за свое единственное убежище.
Неделя, прожитая по новым правилам, была похожа на хождение по канату над пропастью. Каждое утро Ольга просыпалась с одним и тем же вопросом: «Что сегодня?» И каждый день приносил мелкие, но значимые перемены. Она больше не вскакивала с постели, услышав шаги Андрея. Ждала, пока он сам выйдет на кухню, и только тогда начинала ставить чайник. Первый раз он даже не заметил, второй — бросил раздраженный взгляд, на третий день спросил:
— Ты чего ждешь? Я на работу спешу.
— Я тоже жду, когда вода закипит, — спокойно ответила Ольга, глядя в окно. Ее голос был ровным, без привычной подобострастной торопливости.
Андрей поморщился, но ничего не сказал. Молча выпил кофе и ушел. Это была первая, крошечная победа. Он заметил отклонение от курса, но счел его незначительным.
Следующим шагом стало игнорирование мелких придирок свекрови. Когда Татьяна Викторовна в среду позвонила и, не здороваясь, завела речь о том, что на юбилей (ее собственный, который был через неделю) нужно не просто мясо по-французски, а что-то «изысканное, с трюфелями», Ольга не стала, как обычно, судорожно искать рецепты.
— Трюфели сейчас не в сезон, Татьяна Викторовна, и очень дорого, — сказала она нейтрально. — Я приготовлю фирменный французский луковый пирог и салат с уткой. Такой же вкусный.
— Как это — дорого? — в голосе свекрови зазвенел металл. — Ты что, на моем юбилее экономить собралась?
— Нет. Я предлагаю альтернативу в рамках разумного бюджета, — произнесла Ольга заученную фразу, которую повторяла про себя десятки раз. Где-то в кармане халата тихо жужжал диктофон-брелок.
На том конце провода повисло недоверчивое молчание. Потом Татьяна Викторовна фыркнула.
— Ладно уж, делай, как знаешь. Смотри только, чтобы было достойно. И платье себе приличное купи. Чтобы на тебя хоть взглянуть можно было.
— Спасибо за совет, — сказала Ольга и положила трубку раньше, чем свекровь.
Сердце колотилось, как бешеное, но на лице она поймала отражение странной, почти чужой улыбки. Она смогла. Не перечить открыто, а просто… не поддаться. Быть неудобной.
Но настоящая проверка наступила в пятницу. Вечером вернулся не только Андрей, но и его брат Виталий. Витя, как всегда, был шумным, пахнущим дорогим парфюмом и чем-то еще, сладковатым и подозрительным. Он ввалился в прихожую, громко поздоровался, потрепал Сережу по голове (мальчик неловко отшатнулся) и направился прямиком на кухню, где Ольга заканчивала мыть посуду.
— Оленька, золотце! — возгласил он, расстегивая модную косуху. — Спасибо тебе огромное за ту помощь! Ты просто спасла мне бизнес. Буквально вытянула из ямы.
Ольга медленно вытерла руки. Она не поворачивалась к нему.
— Не за что, Витя. Ты же семья.
— Вот именно, семья! — он подошел ближе, облокотился о стол. — Поэтому я к тебе с новой, последней просьбой. Совсем чуть-чуть. Мне нужно закрыть один маленький, крошечный пробел в финансировании. Тридцать тысяч. Всего-ничего. До зарплаты Андрея. Через неделю отдам с процентами!
Ольга наконец повернулась к нему. Виталий улыбался своей обаятельной, бесстыжей улыбкой, которая всегда работала. Раньше работала. Она посмотрела на Андрея, который снимал пиджак в дверном проеме. Он избегал ее взгляда.
— У меня нет тридцати тысяч, Витя, — сказала Ольга тихо, но так, чтобы слышно было четко. — И брать мне их негде. Мама в прошлый раз отдала свои последние сбережения.
Улыбка на лице Виталия дрогнула.
— Ну, Оль… Не может быть, чтобы совсем не было. Ты же дома сидишь, у тебя наверняка какая-то заначка есть. На черный день. Вот он и настал, черный день у твоего любимого деверя!
— Нет заначки, — повторила Ольга. — Я не работаю. Все деньги, которые приходят, сразу уходят на дом, на сына, на ваши просьбы.
В комнате повисла тягостная пауза. Андрей нахмурился.
— Ольга, ну что ты… — начал он, но Виталий его перебил.
— Ладно, ладно! — Он махнул рукой, но в глазах мелькнула обиженная злость. — Ясно, понял. Когда надо было, нашлось, а сейчас — нет. Я ж не навсегда прошу.
— В прошлый раз ты тоже говорил, что на неделю, — напомнила Ольга. Диктофон в кармане казался раскаленным. — Прошло два месяца.
Виталий замер. Его лицо покраснело. Он привык, что Ольга — это тихое, покорное существо, которое только кивает и ищет деньги. А тут — сопротивление. Прямое и спокойное.
— Андрей, — Виталий обернулся к брату. — Ты слышишь? Твоя жена мне в долге отказывает. У вас что, в семье кто главный?
Андрей явно чувствовал себя не в своей тарелке. Конфликт его раздражал.
— Ольга, ну дай ему, если есть возможность, — буркнул он, не глядя на жену. — Не раздувай из мухи слона.
— Возможности нет, — сказала Ольга, глядя прямо на мужа. — Я уже сказала. Спроси у матери. Или возьми в банке, раз это такой важный бизнес.
Больше она не произнесла ни слова. Повернулась к раковине и снова начала мыть уже чистую тарелку. Спиной она чувствовала их взгляды — растерянный и злой. Потом раздались шаги. Виталий что-то пробормотал, хлопнул дверью в гостиную. Андрей прошел в спальню, громко хлопнув дверью.
Ольга стояла, опершись о край раковины. Руки дрожали, но внутри горел холодный, ясный огонь. Она сделала это. Не просто проигнорировала просьбу — она публично, при муже, отказала любимчику семьи. И мир не рухнул. Стены не обвалились.
Позже, когда Виталий ушел (не попрощавшись), а Сережа уснул, Андрей вышел на кухню. Он выглядел озадаченным.
— Ты чего это с Витей так? — спросил он без предисловий.
— Как так? — Ольга не отрывалась от книги, которую на самом деле не читала.
— Ну, отказала. Осрамила меня перед братом.
— Я не осрамила тебя. Я сказала правду. У меня нет денег. Почему это моя обязанность — решать финансовые проблемы твоего взрослого брата?
Андрей открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли. Он никогда не задавался этим вопросом. Для него это было аксиомой: Ольга должна. Потому что она дома. Потому что может.
— Семья должна помогать, — выдавил он наконец.
— Я помогаю. Я веду твое хозяйство, воспитываю твоего сына. Но я не банкомат. И у меня нет бездонного кармана, как, видимо, кажется всем вам.
Она говорила все тем же ровным, тихим голосом, но каждое слово падало, как камень. Андрей смотрел на нее, и в его взгляде, сквозь привычное раздражение, пробивалось что-то новое — недоумение и легкая, едва уловимая тревога. Его «серая мышь» не просто запищала. Она заговорила. И говорила неприятные, неудобные вещи.
— Ладно, забудь, — буркнул он и быстро ушел, будто испугавшись продолжения разговора.
Это была вторая победа. Большая.
На следующий день Ольга, следуя плану Елены, совершила то, что в их семье приравнивалось к государственной измене. Она пошла в магазин не за продуктами, а за одеждой. Для себя. Не на распродаже, а в обычном магазине среднего ценового сегмента. И купила не просто «приличное платье» на юбилей, а хорошие джинсы, пару блузок и теплое, качественное пальто на зиму, которое присмотрела еще давно. Она расплатилась картой, на которую Андрей переводил деньги на продукты. Сумма была ощутимой.
Она приготовилась к скандалу. Но скандал пришел с неожиданной стороны.
Вечером, когда Андрей проверял выписку по карте (делал он это редко, но сегодня, видимо, его что-то толкнуло), его лицо вытянулось.
— Это что за расходы? Тысяча восемьсот рублей в «Модном контуре»? Что ты там купила?
— Одежду, — просто ответила Ольга.
— Какую еще одежду? У тебя же есть одежда!
— Есть халат и две старые кофты, — парировала она. — Мне не в чем ходить. На юбилей твоей матери тоже надеть нечего. Вот и купила.
— На юбилей можно было что-нибудь подешевле! — повысил голос Андрей. — Ты знаешь, сколько у нас сейчас обязательств? Квартиру нужно…
Он спохватился и резко замолчал, но слово повисло в воздухе. Ольга сделала вид, что не заметила.
— У нас есть обязательства перед сыном, чтобы его мать выглядела прилично. И передо мной тоже. Я не прошу у тебя бриллиантов. Я купила нормальную, обычную одежду на те деньги, что ты даешь на дом. Если тебе не нравится, можешь в следующий раз покупать продукты сам и считать каждую копейку.
Она повернулась и вышла из комнаты, оставив его одного с открытой банковской выпиской и нарастающей яростью, смешанной с полным непониманием происходящего.
С этого момента атмосфера в доме изменилась. Она стала электрической. Андрей то игнорировал ее, то придирался к мелочам: почему суп недосолен, почему рубашка не так отглажена. Ольга не оправдывалась. На придирки про суп сказала: «Досоли в тарелке». На претензии к рубашке: «Гладильная доска в шкафу». Ее пассивное сопротивление, как мягкая, но непробиваемая стена, бесило его все больше.
Татьяна Викторовна, почуяв неладное, участила звонки. Ее тон стал еще более властным и язвительным. Ольга научилась отключаться. Половину просьб она «забывала», на другую половину давала вежливый, но твердый отказ.
Она знала, что это не может продолжаться вечно. Напряжение копилось, как пар в котле без клапана. И клапаном должен был стать юбилей свекрови. Большой семейный сбор, где все должны были играть свои роли: любящая семья, благополучные дети, скромная и трудолюбивая невестка.
Ольга готовилась к этому дню не только на кухне. Она продумала каждый шаг, каждую возможную реплику. Елена на последней встрече сказала: «Они будут пытаться поставить вас на место публично. Унизить, чтобы сломить и заставить быть удобной снова. Не дайте этого сделать. Но и не нападайте первыми. Пусть они разоблачат себя сами».
Пирог получился отличным. Пальто висело в шкафу, новое и неслышно заявляющее о себе. Документы лежали в надежном месте — у Елены Станиславовны были копии. Диктофон был заряжен.
В день юбилея, одеваясь, Ольга посмотрела в зеркало. Перед ней стояла незнакомая женщина в элегантном темно-синем платье, которое скрывало худобу и подчеркивало еще не угасшую стать. Волосы, собранные в простой, но аккуратный пучок, открывали лицо. Лицо было бледным, но спокойным. В глазах, которые так долго были потухшими, горела неяркая, но упрямая искра.
«Кому ты нужна, серая мышь?» — эхом прозвучало в памяти.
Она поправила складку на платье.
«Сегодня мы это выясним», — подумала она про себя и взяла сумку, на дне которой лежал тот самый брелок-диктофон.
Она была готова к войне. Войне, которая должна была начаться под масками улыбок и тостов за семейное благополучие.
Квартира свекрови, куда они приехали к четырем часам, сияла наведенным, холодным блеском. Все было вычищено до стерильности, пахло полиролем и дорогими, тяжелыми духами. На длинном столе в гостиной, застеленном крахмальной скатертью, стояли изобильные закуски, но в их расположении чувствовалась не щедрость, а демонстрация: смотрите, чего мы достигли. Татьяна Викторовна, в новом бронзово-золотистом платье, принимала гостей с достоинством монарха, снисходительно кивая. Рядом с ней вертелся взволнованный и хвастливый Виталий, разливая дорогой коньяк. Андрей, в безупречном костюме, казался слегка напряженным, но старался держать лицо хозяина положения.
Ольга вошла, держа за руку Сережу, который съежился от громких голосов и неестественной атмосферы. На ней было то самое синее платье, и несколько взглядов родственников — сестер свекрови, их мужей — с легким удивлением скользнули по ней. Они привыкли видеть ее в чем-то бесформенном и потухшем. Сегодня она не потухла. Она была бледной, но собранной, как пружина.
— О, наконец-то! — голос свекрови прозвучал слащаво, но в глазах не было тепла. — А мы уж думали, ты готовишь свой шедевр до самого вечера. Раздевайся быстрее, помоги на кухне доготовить. Галина, покажи ей, где что.
Одна из сестер, сухая женщина с птичьим выражением лица, кивнула и жестом повела Ольгу на кухню. Сережа неохотно отпустил ее руку и прижался в уголке с телефоном.
На кухне царил тот же показной порядок. Ольге поручили нарезать сыр и расставить тарелки с салатами. Она делала это молча, механически, слушая обрывки хвастливых разговоров из гостиной: о новых машинах, о курортах, о выгодных сделках. Все это звучало фальшиво и громко. В кармане ее платья лежал брелок, холодный и тяжелый. Она мысленно проверила: запись идет. Красный огонек был скрыт тканью.
Через полчаса все расселись за стол. Татьяна Викторовна заняла почетное место во главе. Тосты полились рекой: за юбиляршу, за здоровье, за семейное благополучие. Ольга поднимала бокал с минеральной водой, ее губы касались холодного стекла, но она ничего не чувствовала. Она наблюдала. Андрей произнес тост, полный общих фраз о силе семьи и поддержке. Он не посмотрел на нее ни разу.
Пирог, который она привезла, был встречен сдержанным одобрением. «Неплохо, Оль, — кивнула свекровь, как бы делая одолжение. — Хотя, конечно, до ресторанного уровня не дотягивает». Ольга молча улыбнулась.
Скандал начался с малого, с укола. Когда речь зашла о детях и их успехах, одна из тетушек, тетя Лида, с сочувствующим видом обратилась к Ольге:
— А ты, Олечка, все дома? Не думаешь на работу выйти? А то Андрей один такой ношей тянет, а ты тут с пирогами… Молодежь сейчас должна в ногу со временем идти.
За столом наступила неловкая пауза. Все знали, что Ольга не работает «по семейным обстоятельствам», то есть потому, что так было угодно свекрови и Андрею. Но сказать это вслух значило признать абсурд.
— Я считаю, что мой вклад в семью вполне осязаем, — тихо, но четко сказала Ольга. Все повернулись к ней. — Я обеспечиваю быт, воспитываю сына, экономлю бюджет семьи, ведя домашнее хозяйство. Это и есть моя работа. Неоплачиваемая, но работа.
— Ну, работа… — фыркнул Виталий, уже изрядно набравшийся коньяку. — Сидишь дома, спину не гнешь. Вот Андрей — да, он работает. А ты просто живешь за его счет. Пользуешься.
Слова повисли в воздухе, острые и откровенные. Андрей покраснел, но не вступился. Татьяна Викторовна смотрела на Ольгу оценивающе, будто ожидая, что она сейчас расплачется или начнет оправдываться.
Ольга положила вилку на тарелку. Звонок был тихим, но в наступившей тишине он прозвучал громко.
— Если я живу за его счет, Витя, — сказала она, глядя прямо на деверя, — то на чьем счету живешь ты? Ты регулярно берешь у нас деньги, которые я нахожу, просишь, занимаю. На какой работе ты так спину гнешь, чтобы их отдавать?
Виталий остолбенел. Его лицо побагровело от злости и выпитого.
— Это другое! Я бизнес делаю! Инвестирую! А ты… ты просто нахлебница в нашей квартире!
Слово было произнесено. «Нахлебница». Ольга увидела, как Андрей резко дернул головой. Свекровь поджала губы. Тетя Лида ахнула.
— В нашей квартире? — переспросила Ольга, и ее голос зазвучал громче, но все так же ровно, без истерики. Она чувствовала, как брелок в кармане будто пульсирует, фиксируя каждый звук. — Ты имеешь в виду кооперативную квартиру, пай в которой принадлежал твоему отцу? Квартиру, в которой я имею постоянную регистрацию и право пожизненного пользования? Ту самую квартиру, которую вы все, — ее взгляд медленно обвел Татьяну Викторовну, Виталия и, наконец, остановился на Андрее, — уже оценили для продажи, даже не поинтересовавшись моим мнением?
В комнате повисла мертвая тишина. Слышно было, как на кухне капает кран. Все лица застыли в масках шока, злости и страха. Андрей вскочил.
— Ольга, что за чушь ты несешь! Сядь и замолчи!
— Какую продажу? — прошипела Татьяна Викторовна, ее глаза стали узкими, как щелочки. — Кто тебе наговорил такой ерунды?
— Мне не нужно было, чтобы мне наговаривали, — сказала Ольга, тоже поднимаясь. Она была выше многих из них, и сейчас, выпрямившись, она казалась им незнакомой и опасной. — Я сама слышала. И видела людей с планшетами, которые осматривали дом. И нашла на чердаке бумаги. Отцовские бумаги.
— Какие бумаги? — крикнул Виталий. — Ты что-то украла?
— Я ничего не крала. Я нашла то, что твоя мама хотела выкинуть. Договор кооператива. И собственноручные пояснения Петра Николаевича о том, что он признает мой вклад и намерен выделить мне долю. Подписанные свидетелем.
Гробовая тишина взорвалась хором возгласов. Все заговорили разом: «Не может быть!», «Какая доля?!», «Это подделка!». Лицо Татьяны Викторовны стало землистым. Она знала. Она знала про эти бумаги.
Андрей подошел к Ольге вплотную, его лицо исказила ярость.
— Ты сошла с ума! Ты врешь! Отдай немедленно то, что ты взяла! Это наше семейное имущество!
— Семейное? — Ольга не отступила ни на шаг. Она смотрела в глаза мужу, и в ее взгляде не было ни страха, ни любви. Только ледяное презрение. — Я десять лет была частью этой семьи. Десять лет я была вашей прислугой, вашей кассиршей, вашей «серой мышью». А теперь, когда вы решили нажиться на единственном гнезде, которое у меня есть, я вдруг стала «нахлебницей»? Вы решили продать квартиру и выбросить меня с сыном на улицу? Или вы уже и для Сережи место в интернате присмотрели?
— Как ты смеешь! — завизжала Татьяна Викторовна, вскакивая. Ее царственное спокойствие испарилось. — Ты нищая, безродная дылда, которую мы пригрели! Мы тебя кормили, одевали! А ты нам такое…
— Вы меня не кормили, Татьяна Викторовна, — перебила ее Ольга. Голос ее наконец дал трещину, и в нем зазвучала накопленная годами боль, вырывающаяся наружу. — Я сама готовила эту еду. На те деньги, которые выжимали из меня и моих родителей. Вы меня не одевали. Вы покупали вещи для Вити, а я донашивала халат, пока он не превратился в тряпку. Вы пригрели? Да вы меня в клетке держали! И теперь решили, что клетка стала слишком ценной для такой никчемной птицы, как я?
Она обвела взглядом всех родственников, которые сидели, разинув рты, завороженные этим спектаклем, который превзошел все их ожидания от юбилея.
— Да, я знаю про ваши планы. Знаю, что уже ищете покупателей. Так вот слушайте все. Я никуда не уйду. Моя прописка — мое право жить в этой квартире до конца моих дней. И чтобы продать ее, нужно мое нотариальное согласие. Которого вы не получите. Никогда.
— Мы тебя через суд выселим! — рявкнул Виталий, ударив кулаком по столу. — Самозванку!
— Попробуйте, — холодно сказала Ольга. Она достала из кармана брелок и положила его на стол рядом со своей тарелкой. Крошечный красный огонек мигал. — У вас есть записи моих разговоров с адвокатом. У вас есть копии отцовских бумаг. У вас есть свидетель, подписавший эти бумаги. А у вас? Только жадность и уверенность в своей безнаказанности. Думаете, суд встанет на сторону семьи, которая десятилетиями эксплуатировала невестку, а теперь хочет оставить ее и внука без крыши над головой? Уверены?
Ее слова, подкрепленные физическим доказательством — мигающим диктофоном, — подействовали. Виталий отпрянул. Лица родственников выражали уже не просто любопытство, а страх и желание отстраниться. Им не нужны были чужие скандалы и суды.
Андрей стоял, опустив голову. Он проиграл этот раунд, и он это понимал. Его мать, тяжело дыша, уставилась на Ольгу взглядом, полным такой ненависти, что, казалось, воздух вокруг нее закипел.
— Убирайся вон из моего дома, — прошипела она хрипло. — Сейчас же.
Ольга медленно взяла брелок, положила его обратно в кармень. Потом подошла к испуганному Сереже, взяла его за руку.
— С удовольствием, — сказала она громко и четко. — Этот дом давно уже не мой. И ваша семья — тоже.
Она повела сына к прихожей. За ее спиной нарастал гул возмущенных и перепуганных голосов. Она слышала, как Виталий кричит что-то Андрею, как свекровь что-то истерично требует.
Ольга помогла Сереже надеть куртку, надела свое новое пальто. Уходя, она обернулась на пороге. В дверном проеме гостиной стоял Андрей, бледный, с безумными глазами.
— Ты… ты все испортила! — выкрикнул он.
Ольга посмотрела на него в последний раз.
— Нет, Андрей. Это вы все испортили. Мне. Себе. Всю нашу жизнь. Теперь живите с этим.
Она закрыла дверь. За ней воцарилась тишина подъезда, контрастирующая с адским шумом, остававшимся за ее спиной. Она крепко сжала руку сына.
— Мам, куда мы пойдем? — спросил он, и в его голосе слышались слезы.
— Домой, сынок, — тихо ответила Ольга, ведя его к лифту. — Мы идем домой. Это теперь наша война. И наш дом — наша крепость. Они не сунутся туда сегодня.
Она не знала, что будет завтра. Но она знала, что переломный момент наступил. Маска благополучия была сорвана. Война из тихой и подпольной превратилась в открытую. И у нее, «серой мыши», внезапно оказались в руках не только зубы, но и когти, и план обороны. Пусть теперь они попробуют ее выкурить.
Тишина, в которую они вернулись из оглушительного скандала, была густой и звенящей. Сережа, не выдержав, расплакался, и Ольга долго держала его на кухне, успокаивая, пока он всхлипывал у нее на плече. Она сама была на грани. Адреналин, питавший ее на юбилее, иссяк, оставив после себя дрожь в коленях и пустоту под ложечкой. Но отступать было некуда. Она налила сыну теплого молока, уложила его спать, пообещав, что все будет хорошо, хотя сама в этом сомневалась.
Ночью Андрей не вернулся. Ольга не спала, прислушиваясь к каждому шороху в подъезде. Ее телефон взрывался сообщениями. Сначала от него: «Ты совсем сошла с ума. Жди последствий». Потом от свекрови: «Верни документы. Это не твое. Уничтожь все копии. Иначе пожалеешь». Позже пришло голосовое от Виталия, заплетающимся, пьяным языком: «Ольга, ну что ты делаешь… Все же свои… Давай договоримся… Мне же тоже с мамкой жить неохота…» Она не отвечала ни на что. Каждое сообщение, каждый звонок автоматически сохранялись. Брелок-диктофон лежал на прикроватной тумбочке, как страж.
Под утро она все-таки задремала, но вскоре ее разбудил настойчивый стук в дверь. Не звонок, а именно стук — твердый, официальный. Сердце ушло в пятки. Она накинула халат, подошла к двери, посмотрела в глазок. На площадке стояли двое: женщина в строгом костюме и мужчина с портфелем. Незнакомые.
— Кто там? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Родионова Ольга Викторовна? Мы из органов опеки и попечительства. Откройте, пожалуйста, у нас имеются вопросы.
Опека. Ледяная рука сжала ее горло. Они действовали быстро. Через страх за сына. Это был их первый, предсказуемый удар. Ольга глубоко вдохнула, вспомнила слова Елены: «Не пускайте никого без адвоката. Но и не отказывайтесь грубо. Фиксируйте».
— Минуту, — сказала она и быстро позвонила Елене Станиславовне, заранее набрав номер на быстрый набор.
— Елена, это Ольга. Ко мне пришли из опеки. Сейчас у двери.
— Не паникуйте. Откройте, но не впускайте дальше прихожей. Скажите, что адвокат в пути, и попросите предъявить удостоверения и основание для визита. Я еду.
Ольга открыла дверь, оставив цепочку. Женщина, представившаяся специалистом отдела опеки Мариной Игоревной, и мужчина, социальный работник, показали удостоверения. Их лица были вежливо-бесстрастными.
— Мы можем войти? Поступила информация, требующая проверки условий проживания несовершеннолетнего ребенка, Родионова Сергея Андреевича.
— Какую именно информацию? — спросила Ольга, блокируя проход своим телом.
— Это конфиденциальные данные. Но, если коротко, — о нарушении его прав, ненадлежащем уходе и, возможно, о вашем нестабильном психологическом состоянии, которое представляет угрозу для ребенка.
Ольгу словно ударили под дых. Она едва удержалась, чтобы не схватиться за косяк.
— Это ложь. Чья информация?
— Мы не имеем права разглашать источник. Впустите нас для осмотра, пожалуйста.
— Мой адвокат уже в пути. Я не отказываюсь от проверки, но в присутствии адвоката. Вы можете подождать здесь или назначить другое время, — сказала Ольга, повторяя заученную фразу. Где-то в кармане халата был включен диктофон.
Социальный работник переглянулся со специалистом. Такой реакции они, видимо, не ожидали.
— Отказ от допуска может быть расценен как препятствие исполнению наших обязанностей, — сухо заметила Марина Игоревна.
— Это не отказ. Это требование законного права на присутствие защитника, — раздался голос с лестничной площадки. Поднималась Елена Станиславовна, чуть запыхавшаяся, но собранная, с деловым портфелем в руке. — Елена Ковалева, адвокат г-жи Родионовой. Предъявите, пожалуйста, еще раз ваши удостоверения и постановление о проведении внеплановой проверки.
Началась напряженная перепалка в тесной прихожей. Елена, изучив документы, указала на нарушение: проверка инициирована на основании «анонимного обращения», что требовало дополнительных согласований, которых видно не было. Она потребовала официальный запрос в письменном виде.
— Вы можете осмотреть условия, если это так необходимо, — сказала Елена, наконец пропуская их в квартиру, но не отходя от Ольги ни на шаг. — Но каждое ваше действие и комментарий будут зафиксированы. И мной, и на аудионоситель.
Осмотр был унизительным. Они заглядывали в холодильник (он был полон), проверяли, чисто ли в комнате Сережи (чисто), задавали мальчику дурацкие вопросы, от которых он только жался к матери. Ольга молчала, сжимая кулаки. Елена отвечала за нее, холодно и по делу. В конце концов, не найдя явных нарушений, представители опеки удалились, пообещав «держать ситуацию на контроле».
Когда дверь закрылась, Ольга буквально рухнула на стул в кухне. Дрожь охватила ее всего.
— Они хотят забрать Сережу… — прошептала она, и в голосе ее прозвучал животный ужас.
— Они хотят вас запугать и вынудить к уступкам, — поправила Елена, наливая ей воды. — Это стандартный прием в таких конфликтах. Но они просчитались. Анонимное обращение и ваш вызов адвоката сводят их усилия на нет. Теперь у нас есть еще одно доказательство давления: попытка воздействовать через ребенка. Это очень серьезно.
— Что делать теперь? — в голосе Ольги звучало отчаяние.
— Теперь мы переходим в наступление, — сказала Елена, и в ее глазах блеснула сталь. — Они показали когти. Теперь покажем наши. Садитесь, будем составлять заявления.
Весь следующий день прошел в кабинете у Елены. Они подготовили пакет документов. Первое — официальное заявление в полицию по факту клеветы и ложного доноса в органы опеки с целью лишения жилья. Второе — исковое заявление в суд о признании за Ольгой права пользования жилым помещением и о запрете любых действий по отчуждению квартиры без ее согласия. К иску прилагались копии договора кооператива, пояснений Петра Николаевича, свидетельские показания соседки Галины Петровны, подтверждавшей подпись, и, что было особенно весомо, расшифровки диктофонных записей с юбилея и аудиозапись разговора с опекой. Третье — ходатайство о принятии обеспечительных мер, то есть о запрете продажи квартиры до окончания суда.
— Это серьезно? Суд может просто запретить продавать? — спрашивала Ольга, с головокружением наблюдая, как печатаются десятки страниц.
— Может и должен, если признает наши доводы обоснованными. Право пользования — вещь серьезная. Продажа квартиры с неснимаемым жильцом резко снижает ее стоимость, а главное — нарушает ваши права. Суд это учтет.
Пока Ольга ставила подписи, Елена отправила электронные копии всех заявлений Андрею, Татьяне Викторовне и Виталию на их известные адреса. «В целях информирования всех заинтересованных сторон о предпринимаемых мерах», — как сухо пояснила она.
Ответ не заставил себя ждать. Через два часа раздался звонок от Андрея. Ольга, по совету адвоката, взяла трубку на громкой связи в присутствии Елены.
— Ты что, совсем обнаглела? — его голос был хриплым от бешенства. — Полиция? Суд? Ты понимаешь, что делаешь?
— Я защищаю свое право на жилье и право своего сына расти с матерью, — ровно ответила Ольга.
— Какое жилье? Это моя квартира!
— Это жилье, где я зарегистрирована и проживаю более десяти лет. Вы пытались меня оттуда выжить незаконными методами. Теперь разберется суд.
— Мы… мы отзовем иск! Мы все разрулим по-семейному! — в его голосе вдруг прозвучала нотка паники.
— Семейно вы уже попробовали, — холодно сказала Елена, вмешиваясь в разговор. — Через опеку. Теперь будем играть по закону, господин Родионов. Все вопросы к вашим представителям в суде.
Она положила трубку. Ольга смотрела на нее широко раскрытыми глазами.
— Они испугались?
— Они поняли, что вы не сдадитесь просто так. И что у вас серьезная защита. Теперь они будут пытаться давить по-другому. Или искать компромисс. Будьте готовы ко всему.
Давление действительно сменило форму. На следующий день пришел официальный ответ из опеки: проверка завершена, нарушений не выявлено, дело закрыто. Это была победа, но пиррова. Вечером того же дня к Ольге подошла соседка Галина Петровна, выглядевшая виноватой и напуганной.
— Оль, милая… Ко мне тут твоя свекровь приходила. С таким скандалом… Говорит, я тебе врежу, если буду свидетельствовать. Что она меня… ну, там, неприятностями достанет. У меня же внучка, дача… Я, конечно, ничего не боюсь, Петра Николаевича уважала, но… ты понимаешь.
Ольга понимала. Она поблагодарила соседку и тут же позвонила Елене. Та попросила передать Галине Петровне, что любые угрозы — это уже статья УК о воспрепятствовании правосудию, и что она, как свидетель, находится под защитой закона.
Но самый неожиданный звонок поступил ближе к ночи. От Виталия. На этот раз он был трезв и говорил почти шепотом.
— Оль… слушай. Мне нужно с тобой встретиться. Без Андрея и мамы. Серьезный разговор. Я… я могу быть тебе полезен.
Ольга, с подозрением выслушав его, передала трубку Елене. Та поговорила с ним несколько минут, потом отключилась.
— Он напуган больше всех, — сказала она Ольге. — Он понимает, что если суд признает за вами право пользования, продажа квартиры лопнет, а с ней и его надежды на барыши. Он хочет выторговать для себя какие-то гарантии. Возможно, готов предоставить информацию против матери и брата. Мы встретимся с ним завтра. В нейтральном месте. Это риск, но потенциально очень выгодно.
Встреча была назначена в кафе в центре города. Виталий пришел один, нервный, постоянно оглядывающийся. Он сразу выложил на стол флешку.
— Здесь… сканы отцовского завещания. Черновик. Не заверенный, но там четко написано, что он хотел выделить тебе долю. Мама его… «потеряла» после его смерти. И еще… договоренность Андрея с риелтором о продаже. С предоплатой. Они уже деньги часть взяли, а теперь не могут продать из-за тебя. Риелтор звереет. Андрей в долгах, он на эту сделку рассчитывал.
Елена внимательно изучила файлы с ноутбука. Это были сильные козыри.
— Что ты хочешь взамен, Виталий? — спросила она прямо.
— Гарантии, что меня не потянут в суд как ответчика. И… небольшую компенсацию, если Ольга квартиру в итоге получит или продаст. Я ведь тоже наследник, я имею право.
Ольга смотрела на него с отвращением. Он продавал свою семью, чтобы спасти свою шкуру и урвать кусок.
— Мы не можем гарантировать, что вас исключат из числа ответчиков, — сказала Елена. — Но ваша помощь будет учтена судом как смягчающее обстоятельство. Что касается компенсации… это будет обсуждаться после решения суда о вашей доле. Никаких предварительных договоров.
Виталий помялся, но согласился. Он был загнан в угол.
Возвращаясь домой, Ольга чувствовала себя одновременно опустошенной и сильной. Вокруг нее кипела настоящая юридическая война с угрозами, шантажом и предательством. Ее мир, и без того хрупкий, рассыпался на глазах, но на его руинах она впервые за много лет строила что-то свое. Не просто оборону, а фундамент для новой жизни.
Когда она открыла дверь своей квартиры, ее встретила тишина. Андрей так и не появился. Она проверила Сережу — спал. Подошла к окну. На улице горели фонари. Где-то там были ее враги, напуганные, злые, но уже не всесильные. Она положила ладонь на холодное стекло. Она больше не была серой мышью, забившейся в угол. Она была сторожевым псом у порога своего дома. И она готова была кусаться.
Ожидание суда было похоже на жизнь в воздушной яме. Ольга старалась сохранять для Сережи видимость нормальности, но каждый день приносил новое напряжение. Андрей ночевал в квартире все реже, а когда появлялся, то превращался в холодную, молчаливую статую, чье присутствие отравляло воздух. Его телефонные разговоры, которые он теперь вел, запираясь в ванной, были отрывистыми и злыми.
Инцидент с опекой, видимо, заставил их быть осторожнее — прямых угроз больше не поступало. Но давление не прекратилось. Оно стало изощреннее. Однажды вечером Ольга обнаружила, что с ее банковской карты, привязанной к счету Андрея, исчезли все деньги — не только те, что он переводил на хозяйство, но и пять тысяч, оставшиеся от матери. Когда она, возмущенная, спросила его об этом, он пожал плечами:
— У нас общий бюджет. Деньги нужны были на неотложные нужды. На юриста. Ты же сама начала эту войну, вот и плати за нее.
Она не стала спорить. Просто в тот же день подала заявление в банк о выпуске новой, именной карты, и переоформила все автоматические платежи на нее. Маленький, но значимый шаг к финансовому отделению.
Главной неожиданностью стало поведение Татьяны Викторовны. Свекровь, которая всегда атаковала в лоб, вдруг сменила тактику. Она позвонила не Ольге, а прямо на домашний телефон, когда та была на кухне. И говорила не со злостью, а с ледяной, отстраненной вежливостью.
— Ольга, нам необходимо обсудить ситуацию, не доводя ее до абсурда в суде. Предлагаю встретиться. Без адвокатов. По-семейному.
— Наше общение сейчас должно проходить только через адвокатов, Татьяна Викторовна, — ответила Ольга, повторяя наставление Елены.
— Ты что, боишься поговорить со мной? — в голосе зазвенела знакомая язвительность, но она тут же погасила ее. — Ладно. Тогда передай своему адвокату. Мы готовы к мировому соглашению.
Ольга передала Елене. Та, выслушав, нахмурилась.
— Это интересно. Значит, они поняли, что суд, скорее всего, встанет на вашу сторону. Или их напугали доказательства от Виталия. Нужно узнать, что они предлагают.
Встреча была назначена в том же нейтральном кафе. Со стороны семьи пришли двое: Татьяна Викторовна и Андрей. Виталия не было. Свекровь выглядела постаревшей и уставшей, но держалась с прежним каменным достоинством. Андрей же казался сломленным. Он не смотрел на Ольгу, его глаза блуждали по стенам.
Елена начала первая:
— Вы хотели обсудить мировое соглашение. Каковы ваши предложения?
Татьяна Викторовна выпрямилась.
— Мы признаем право Ольги на проживание в квартире. Она может остаться там с сыном. Мы снимаем все претензии. Взамен она отзывает свой иск и дает нотариальное согласие на продажу квартиры. После продажи она получит свою долю — пятнадцать процентов от вырученной суммы. Это справедливо.
Ольга почувствовала, как внутри все сжимается. Они все еще хотят продать дом. Ее дом. Но теперь предлагают откупные.
— Пятнадцать процентов от оценки, которая уже проведена вашим риелтором? — уточнила Елена. — Та, которая занижена, чтобы быстрее продать?
— Это рыночная цена, — холодно парировала свекровь.
— Нет, — тихо, но четко сказала Ольга. Все взгляды устремились на нее. — Я не даю согласия на продажу. Я не хочу пятнадцать процентов. Я хочу остаться в своей квартире. Это мое право, и я им воспользуюсь.
Андрей наконец поднял на нее взгляд. В его глазах плескалась смесь злости и отчаяния.
— Ольга, будь благоразумна! Ты что, хочешь, чтобы мы все жили в аду? Я не могу больше! У меня кредиты, обязательства перед покупателем! Если сделка сорвется, меня разорят!
Впервые за много лет она услышала в его голосе не презрение, а настоящий, животный страх. Страх разорения, краха. И в этот момент все окончательно встало на свои места. Его паника была для нее важнее всех оскорблений. Она увидела его истинное лицо — не тирана, а слабого, жадного и загнанного в угол человека.
— Твои кредиты и твои авансы от риелтора — это твои проблемы, Андрей, — сказала она без тени сочувствия. — Ты строил планы за моей спиной. Теперь расхлебывай.
— Мы через суд выселим тебя! — сорвалась Татьяна Викторовна, сбрасывая маску спокойствия. — Нищий суд встанет на сторону порядочной семьи, а не авантюристки!
— Порядочной семьи? — Елена мягко положила на стол папку. — Сейчас мы ознакомим вас с новыми материалами, которые будут приобщены к делу. Во-первых, сканы черновика завещания Петра Николаевича, где он прямо указывает на намерение выделить Ольге Викторовне долю. Документ, который вы, Татьяна Викторовна, «потеряли». Во-вторых, предварительный договор купли-продажи с риелторской конторой «Престиж» с получением вами, Андрей Петрович, задатка в размере пятисот тысяч рублей. Сделка заключена без учета права пользования жилым помещением зарегистрированного лица, что является основанием для признания ее недействительной и, возможно, для привлечения к ответственности за мошенничество.
Лицо Андрея стало белым, как мел. Татьяна Викторовна замерла, уставившись на бумаги, будто на ядовитую змею.
— Откуда?.. — прошептала она.
— Источник не важен. Важно, что теперь у суда будет полная картина. Вы не просто пытались лишить жилья мать вашего внука. Вы пытались совершить сделку, заведомо зная о ее незаконности. И при этом еще и получили деньги. Это уже не гражданский, а уголовный спор.
Наступила тишина, которую можно было резать ножом. Вся спесь, вся уверенность свекрови улетучилась. Она смотрела на сына, который опустил голову на руки, и в ее взгляде читалась не столько любовь, сколько острое разочарование и страх за себя.
— Что… что вы хотите? — наконец выдавила она, обращаясь уже не к Ольге, а к Елене.
— Мы хотим прекратить это дело, — сказала адвокат. — Но на наших условиях. Вот проект мирового соглашения.
Она достала из папки еще один документ и протянула его через стол.
Ольга, уже знакомая с текстом, наблюдала, как они читают. Условия были жесткими.
1. Стороны признают за Ольгой Викторовной Родионовой бессрочное право пользования жилым помещением (квартирой).
2. Андрей Петрович Родионов обязуется в течение месяца снять с регистрационного учета по указанному адресу и прекратить любое пользование квартирой.
3. Татьяна Викторовна и Виталий Андреевич Родиновы отказываются от любых притязаний на пользование и распоряжение квартирой, кроме права на денежную компенсацию в случае ее отчуждения в будущем с согласия Ольги Викторовны.
4. Все судебные иски с обеих сторон отзываются.
5. Взамен Ольга Викторовна не инициирует уголовное преследование по факту получения задатка по незаконной сделке и клевете в органы опеки.
— Вы… вы хотите выгнать моего сына из его же квартиры? — хрипло спросила Татьяна Викторовна.
— Он выгнал себя сам, — сказала Ольга. — Когда решил продать эту квартиру из-под ног у меня и своего сына. Он может жить со своей новой женщиной. Или с вами. Вы же так любите заботиться о нем.
— Это грабеж! — взорвался Андрей, швырнув бумагу на стол. — Я не подпишу это!
— Тогда готовься к суду, — пожала плечами Елена. — И к визиту из полиции по поводу задатка. И к встречному иску о взыскании с тебя средств на содержание ребенка, который я подготовлю завтра. С учетом твоей официальной зарплаты и неофициальных доходов, о которых мы кое-что знаем.
Угроза подействовала. Андрей снова съежился. Он понимал, что игра проиграна. Риелтор требовал назад задаток или исполнения сделки. Кредиторы звонили каждый день. А тут еще угроза уголовного дела и алиментов в увеличенном размере.
— Хорошо… — прошептал он, не глядя ни на кого. — Я… я подпишу.
— Андрей! — вскрикнула мать.
— Мама, хватит! — он крикнул на нее впервые в жизни. — Из-за тебя и Витькиного долбанного нытья все и началось! Хотели бабла быстрого! Теперь получайте! Я по уши в долгах! Я подпишу, и точка!
Татьяна Викторовна откинулась на спинку стула, словно ее ударили. В ее глазах отразилось полное крушение мира, где она была главной. Предал младший сын, сдался старший. Ее империя лопнула, как мыльный пузырь.
Подписание окончательного соглашения в офисе Елены состоялось через три дня. Виталий пришел мрачный, но покорный — ему было что терять. Андрей подписывал бумаги, не читая, его рука дрожала. Татьяна Викторовна не появилась. Она прислала нотариально заверенную доверенность на Виталия. Ольга представляла себе, как та сидит в своей сверкающей, пустой теперь квартире, и чувствовала не торжество, а тяжелую, леденящую пустоту.
Когда все было заверено и разъехались, Ольга осталась в кабинете у Елены. За окном садилось солнце, окрашивая комнату в золотистые тона.
— Все кончено? — спросила она, не веря до конца.
— Пока да, — ответила Елена. — Соглашение имеет силу судебного решения. Он должен выписаться в течение месяца. Если нет — обращаемся к приставам. Квартира теперь, по сути, ваша крепость. Вы можете жить там, пока не решите иначе.
— А что… что с ним будет? С Андреем? — не удержалась Ольга.
Елена взглянула на нее с легкой грустью.
— Будет разбираться со своими долгами. Возможно, продаст свою долю в будущем, когда вы решите продавать. Но это уже не ваша забота, Ольга. Ваша забота — вы и ваш сын. Вам нужно начинать жить. По-настоящему.
Ольга кивнула. Она вышла на улицу. Вечерний воздух был прохладен и свеж. Она шла по знакомым улицам, но чувствовала себя так, будто видит их впервые. Груз, давивший на плечи десять лет, наконец свалился. Не было радости, было огромное, всепоглощающее облегчение и усталость всех клеток тела.
Она зашла в магазин, купила большой торт и два воздушных шара. Сегодня был день не победы, а освобождения. День, когда «серая мышь» перегрызла сеть и вышла на свободу. Цена была огромной — сожженные мосты, растоптанное прошлое, одиночество. Но другой цены за право быть собой, за право на свой угол, не было.
Дома Сережа, увидев торт и шары, удивленно улыбнулся.
— Мам, что за праздник?
— Праздник того, что теперь все будет по-другому, — обняла его Ольга. — По-нашему.
Прошел год. Не просто триста шестьдесят пять дней, а целая эпоха, отделившая прошлое Ольги от ее настоящего. Квартира, бывшая когда-то клеткой, тихо и постепенно превращалась в дом. Ее дом. Атмосфера в ней изменилась кардинально: исчезла та тяжелая, гнетущая тишина ожидания скандала, сменившись мирными, бытовыми звуками. Теперь здесь пахло не только едой, но и свежей краской в комнате Сережи, которую они перекрасили вместе, выбрав цвет морской волны, и ароматными свечами, которые Ольга позволяла себе купить просто потому, что нравился запах.
Она продала квартиру. Это решение далось нелегко. Какое-то время она просто жила в ней, наслаждаясь покоем и неприкосновенностью своего пространства. Но слишком многое здесь было пропитано памятью о боли. Стены, которые видели ее унижение, коридор, где она слышала тот роковой разговор, балкон, с которого она смотрела на чужую, свободную жизнь. И главное — юридическая необходимость. Чтобы окончательно разорвать пуповину, связывающую ее с семьей Родионовых, нужно было ликвидировать сам объект спора. Полученные деньги после выплаты небольшой компенсации Виталию (как того требовало соглашение) и гонорара Елене Станиславовне позволили ей сделать два важных шага: купить небольшую, но собственную однокомнатную квартиру в новом районе и вложить остаток в скромный, но ее собственный бизнес.
Цветочный киоск «Серебряный дождь» появился у входа в небольшой, но уютный парк. Название придумал Сережа. Это была не цветочная лавка в классическом понимании, а скорее островок уюта: несколько стеллажей с горшечными растениями, холодильник с готовыми букетами и небольшой столик, где Ольга, заваленная работой, пила кофе и вела простенькую бухгалтерию в тетради. Дело приносило не огромный, но стабильный доход, достаточный для них двоих. Главное — оно было ее. Каждый проданный цветок, каждый довольный клиент утверждали ее в новой роли: не жертвы, не иждивенки, а человека, который что-то создает.
Сережа изменился вместе с ней. Исчезла та настороженная замкнутость, которая была у него раньше. Он стал больше улыбаться, приносил из школы друзей, громко смеялся над своими шутками. Иногда, правда, по вечерам он мог неожиданно спросить: «Мам, а папа когда приедет?» И Ольга, пряча дрожь в голосе, честно отвечала: «Он живет в другом месте, сынок. Но он твой папа, и ты можешь ему позвонить, если захочешь». Андрей звонил сыну редко, раз в две-три недели, разговоры были короткими и неловкими. Ольга не вмешивалась. Ее война с ним была окончена.
Однажды в середине осени, когда уже падали желтые листья и воздух стал прозрачным и холодным, Ольга как обычно закрывала киоск. Она пересчитывала выручку, раскладывая купюры аккуратными стопочками, когда почувствовала на себе чей-то взгляд. Не любопытный взгляд прохожего, а пристальный, тяжелый. Она подняла голову.
На другой стороне аллеи, возле скамейки, стоял человек. Высокий, немного сутулый, в потрепанном ветровке, который показался знакомым. Сердце Ольги пропустило удар, потом заколотилось с новой силой. Андрей.
Он не приближался. Просто стоял и смотрел. Он сильно изменился за год. Похудел, щеки впали, в глазах не осталось и следа от прежней самоуверенности — только усталость и какая-то пустота. Он смотрел на ее цветы, на аккуратный киоск, на нее — в простых джинсах, теплом свитере и с легким, естественным макияжем, которого раньше никогда не было. В его взгляде не было ненависти. Было нечто более сложное: недоумение, стыд и горькое, безнадежное удивление.
Ольга замерла. Мир вокруг на секунду потерял краски и звуки. Перед ней был призрак ее прошлого, воплощение всех тех лет страха и унижения. Инстинктивно ее рука потянулась к телефону — старой привычке искать защиты. Но она остановилась. Ей не от кого было защищаться. Он был просто человеком на другой стороне аллеи.
Он сделал нерешительный шаг вперед, потом остановился, словно наткнувшись на невидимую стену. Они смотрели друг на друга через это осеннее пространство, разделенные не только аллеей, но и целой пропастью прожитого года.
Андрей вдруг резко кивнул, будто отвечая на какой-то свой внутренний вопрос, и повернулся. Он не подошел. Не сказал ни слова. Он просто медленно, опустив голову, побрел прочь по аллее, его фигура быстро растворилась в серых сумерках.
Ольга выдохнула воздух, которого, как она поняла, не делала все это время. В груди было странно спокойно. Не было ни злорадства, ни жалости. Была лишь легкая, щемящая грусть по тем людям, которыми они были когда-то, много лет назад, и которых уже не существовало. И огромная, всепоглощающая благодарность за то, что она стоит здесь, по эту сторону аллеи. В свете фонаря своего киоска, в мире, который она построила сама.
Она закончила пересчет, выключила свет, заперла дверь на два замка. Дорога домой была недолгой. В новой, своей квартире пахло яблочным пирогом — она испекла его утром. Сережа делал уроки за столом в гостиной.
— Мам, ты какая-то задумчивая, — заметил он, отрываясь от учебника.
— Да так, — улыбнулась Ольга, проводя рукой по его волосам. — Встретила одного знакомого. Из прошлой жизни.
— И что? — Сережа насторожился.
— И ничего. Просто поняла, как мне хорошо здесь. С тобой.
Она пошла на кухню, чтобы поставить чайник. На подоконнике в маленькой глиняной кашпо цвела фиалка — первый цветок, который она купила для нового дома. Нежные сиреневые лепестки казались хрупкими, но полными жизни.
На следующее утро был обычный рабочий день. Нужно было ехать на оптовый рынок за новой партией цветов, разбирать заказы, обрезать стебли. Жизнь, наполненная простыми, понятными заботами. Перед выходом Ольга остановилась на пороге, как делала это часто в последнее время. Она смотрела на прихожую: на вешалку с их куртками, на зеркало, в котором отражалось ее собственное, спокойное лицо, на коврик с надписью «Добро пожаловать».
Она вспомнила тот далекий, пыльный чердак, холод ужаса в животе и бумаги в дрожащих руках. Вспомнила леденящий страх и яростную решимость. Она прошла через ад семейной войны и вышла из него другой. Не сломленной, не ожесточенной, а просто — свободной. Свободной бояться, свободной выбирать, свободной начинать каждый день с чистого листа.
Ольга надела пальто — то самое, купленное год назад, первое в ее новой жизни. Поправила воротник. Взяла сумку с документами и ключами.
— Сережа, я пошла! Не опоздай в школу! — крикнула она в квартиру.
— Уже иду! — донесся голос из глубины.
Ольга открыла дверь и переступила порог. Не порог клетки. Не порог поля битвы. Просто порог ее дома. За ним ждал обычный, не идеальный, но ее собственный день. И в этом была вся победа.