– Теперь свекровь — моя главная женщина.
Настя сказала это легко. Между тостами. Между «горько» и нарезкой оливье.
Я стояла у стены с бокалом шампанского. Пузырьки щекотали нос. Музыка играла что-то про любовь.
– Мам, ты чего? — Настя подошла, тронула за локоть. — Я же в хорошем смысле. Галина Николаевна теперь тоже семья. Надо уважать.
– Я поняла.
– Ну вот и хорошо. — Она чмокнула воздух у моей щеки. — Пойду к гостям.
И ушла. Платье белое, шлейф по полу. Двадцать восемь лет я растила эту девочку. Одна. Без мужа — он ушёл, когда Насте было три. Без помощи — родители умерли рано. Одна.
Ночные смены в больнице. Санитаркой, потом медсестрой. Уколы, капельницы, судна. Руки в трещинах от хлорки. Спина — от тяжёлых пациентов.
Всё ради неё. Чтобы кружок танцев. Чтобы репетитор по английскому. Чтобы платье на выпускной — не хуже, чем у других.
Двадцать восемь лет.
И вот — «свекровь — главная женщина».
Галина Николаевна сидела во главе стола. Рядом с молодыми. Кольца на каждом пальце блестели. Голос — громкий, командный — перекрывал музыку.
– Денис, сынок, подай мне салат! Настенька, солнышко, ты такая красивая! Мой мальчик выбрал лучшую!
Мой мальчик. Тридцать лет мальчику. Работает в фирме отца — Галининого мужа. Живёт в квартире, которую родители купили. Машина — подарок на тридцатилетие.
А Настя — выбрала лучшую.
Я допила шампанское. Поставила бокал на стол.
Подошла к Насте.
– Доченька, я поеду. Устала.
– Уже? — Она нахмурилась. — Мам, ещё торт не резали.
– Ничего. Сфотографируй мне.
– Ну мааам...
– Настя, я правда устала. Поздравляю тебя. Будь счастлива.
Я поцеловала её в лоб. Как маленькую. Как тогда, когда укладывала спать.
И ушла.
На улице было холодно. Октябрь. Листья под ногами — мокрые, жёлтые.
Я шла к метро и думала: может, я неправильно поняла? Может, она не это имела в виду?
Но внутри уже знала — это имела. Именно это.
Дома было тихо. Пусто. Кот Васька потёрся о ноги.
Я села на кухне. Не включая свет.
Двадцать восемь лет. И вот — «главная женщина».
А я тогда кто?
***
Новый год Настя провела у свекрови.
Позвонила тридцатого декабря — за день до праздника.
– Мам, мы к Галине Николаевне. Она обидится, если не приедем. Первый Новый год же. Ты понимаешь?
– Понимаю.
– Можем второго к тебе заехать. Или третьего. Как получится.
– Хорошо.
– Ты не обижаешься?
– Нет.
Я обижалась. Но сказать не могла. Потому что — «она обидится». Галина Николаевна обидится. А я — нет. Я же мама. Я пойму.
Тридцать первого я сидела одна. Оливье на одного. Шампанское — полбутылки, больше не осилила. Телевизор бубнил про счастье и удачу.
В полночь позвонила Настя.
– С Новым годом, мамочка!
– С Новым годом.
– У нас тут так весело! Галина Николаевна гуся запекла! Денис фейерверки запускал!
– Рада за вас.
– Ты чего такая? Голос грустный.
– Устала просто.
– Ну ладно, отдыхай. Целую!
И повесила трубку. Тридцать секунд. Новогодний звонок маме — тридцать секунд.
Второго января они не приехали. Третьего — тоже. Четвёртого Настя написала: «Мам, извини, не получается. Галина Николаевна заболела, мы за ней ухаживаем. Может, на следующих выходных?»
На следующих выходных был день рождения Дениса. Потом — какой-то корпоратив. Потом — «ой, закрутились».
Я увидела дочь в феврале. Через полтора месяца после Нового года.
Она забежала на час. Привезла торт из магазина.
– Мам, извини, что так редко. Ты же понимаешь — молодая семья, столько дел.
– Понимаю.
– У Галины Николаевны был юбилей. Пятьдесят восемь лет. Мы такой праздник устроили! Ресторан сняли!
– Здорово.
– Она так радовалась! Говорит — вы моя семья.
Моя семья. Галинина семья. А я?
– Настя, — сказала я тихо, — я тоже твоя мама. Помнишь?
Она моргнула. Посмотрела на меня.
– Конечно, помню. Ты чего?
– Ничего. Просто... — Я помолчала. — Мы с тобой два раза созвонились за месяц. По полминуты. Ты приехала впервые с октября.
– Мам, ну ты же понимаешь...
– Я понимаю. — Голос дрогнул. — Я всё понимаю. Но мне тоже... — Я сглотнула. — Мне тоже хочется видеть дочь. Хоть иногда.
Она обняла меня. Крепко. Как раньше.
– Прости, мамочка. Я буду чаще. Обещаю.
Обещала.
В марте позвонила два раза. В апреле — один. В мае — написала смс: «Мам, у нас новость! Беременна!»
Я перезвонила сразу. Она сбросила. Потом написала: «Не могу говорить, мы у Галины Николаевны. Празднуем! Позвоню вечером!»
Вечером не позвонила. И на следующий день. Позвонила через неделю.
– Мам, ты представляешь! Галина Николаевна уже коляску присмотрела! И кроватку! Говорит — для первого внука ничего не жалко!
Первого внука. Моего — первого правнука. Нет. Внука. У меня нет других детей. Настя — единственная.
– А ты как себя чувствуешь?
– Хорошо! Токсикоз был, но Галина Николаевна травки заваривает — помогает!
Галина Николаевна. Галина Николаевна. Галина Николаевна.
– Настя, может, приедешь? Посидим, поговорим.
– Мам, не могу пока. Денис не хочет, чтобы я далеко ездила. Говорит — береги себя.
– Я могу к вам приехать.
– Ой, мам, у нас ремонт начинается. Пыль, грязь. Давай после родов, а?
После родов. Через семь месяцев.
– Хорошо.
Я положила трубку. Васька запрыгнул на колени. Мурлыкал.
Семь месяцев. Потерплю. Главное — внук. Или внучка. Главное — ребёнок.
Но внутри что-то скребло. Маленькое. Острое.
Двадцать восемь лет. И теперь — «после родов».
***
Митя родился в ноябре.
Я узнала из смс. Денис написал в общий чат: «Ура! Мальчик! 3500, 52 см! Все здоровы!»
В общий чат. Мне — и Галине Николаевне. Одновременно.
Я позвонила сразу.
– Настенька, поздравляю!
– Мам, спасибо! — Голос усталый, но счастливый. — Он такой маленький! Такой красивый!
– Я приеду завтра. Хочу увидеть.
– Ой, мам... — Она замялась. — Завтра Галина Николаевна приезжает. Она уже договорилась с врачами — её пустят в палату.
– А меня?
– Мам, ну там только один посетитель. Правила такие. Может, послезавтра?
Один посетитель. Галина Николаевна.
– Хорошо. Послезавтра.
Послезавтра мне сказали: «Мы выписываемся. Приезжай к нам домой».
Я приехала. С цветами. С конвертом — отложила сорок тысяч, полгода копила.
Дверь открыла Галина Николаевна.
– О, Татьяна! Проходи, проходи. Настенька кормит, скоро освободится.
Она стояла в прихожей — как хозяйка. Кольца на пальцах. Фартук — в доме дочери.
– Я борща наварила. Будешь? Насте надо горячее, молоко прибывает.
– Спасибо, не хочу.
– Ну как хочешь. — Она пожала плечами. — Митенька в спальне. Можешь глянуть, только тихо — засыпает.
Глянуть. Тихо. На своего внука.
Я прошла в спальню. Настя сидела в кресле. Митя — у груди. Маленький. Сморщенный. Красный.
Мой внук.
– Привет, мамочка. — Настя улыбнулась. — Смотри, какой он.
– Красивый.
Я села рядом. Смотрела на них.
– Как ты?
– Устала. Но Галина Николаевна помогает. Она вообще не уходит — с самых родов. Готовит, убирает, стирает. Не знаю, что бы без неё делала.
Без неё. А я?
– Я тоже могу помочь.
– Мам, ну куда тебе. У тебя работа. И ехать далеко.
Ехать — час на метро. Работа — я могла взять отпуск. Накопила шестьдесят дней.
– Я могу отпуск взять.
– Не надо. — Настя покачала головой. — Правда, мам, справляемся. Галина Николаевна всё организовала. У неё система.
Система. У Галины Николаевны — система. А у меня — шестьдесят дней отпуска и сорок тысяч в конверте.
Митя заснул. Настя положила его в кроватку.
– Мам, ты чаю хочешь?
– Нет. Я, наверное, поеду.
– Уже? Ты же только приехала!
– Не хочу мешать. У вас система.
Она посмотрела на меня. Нахмурилась.
– Мам, ты обиделась?
– Нет.
– Обиделась. Я вижу.
– Настя, — сказала я медленно, — я узнала о рождении внука из общего чата. Одновременно со свекровью. Она была в роддоме — а я нет. Она живёт у вас неделю — а меня зовут «глянуть». Как тебе кажется — я должна обижаться?
Она молчала.
– Мам, ну так получилось...
– Так получается три года. С самой свадьбы. «Галина Николаевна — главная женщина». Помнишь?
– Я не это имела в виду!
– А что ты имела в виду?
Она открыла рот. Закрыла.
Из кухни раздался голос:
– Настенька, борщ готов!
– Иду, Галина Николаевна!
Настя встала. Посмотрела на меня.
– Мам, давай потом поговорим? Когда всё устаканится?
Потом. Когда устаканится. Через год? Через два?
– Хорошо.
Я отдала конверт. Положила цветы на тумбочку.
И ушла.
На улице шёл снег. Первый в этом году.
Я шла к метро и считала. Три года молчу. Двенадцать праздников — одна. Сорок тысяч в конверте — даже не открыла при мне.
Двадцать восемь лет. И вот — «глянуть, только тихо».
***
Следующий раз я увидела Митю через восемь месяцев.
Восемь месяцев.
Настя звонила редко. Два раза в месяц — как по расписанию. Коротко. «Мам, всё хорошо. Митя растёт. Галина Николаевна помогает. Целую, пока».
Я просила приехать — «некогда». Предлагала сама приехать — «неудобно, у нас режим». Спрашивала про фотографии — присылала одну-две, размытые.
Зато в инстаграме — каждый день. Митя с Галиной Николаевной. Митя на руках у Галины Николаевны. Митя в коляске, которую купила Галина Николаевна.
Подписи: «Лучшая бабушка», «Бабуля и внучок», «Три поколения».
Три поколения — без меня. Я как будто не существовала.
На Новый год — снова одна. На восьмое марта — открытка в вотсапе. На мой день рождения — звонок на три минуты.
– Мам, поздравляю! Пятьдесят пять — красивая дата!
Мне исполнилось пятьдесят четыре. Но я не стала поправлять.
– Спасибо, доченька. Приедешь?
– Ой, мам, не получится. Митя приболел. Галина Николаевна говорит — лучше не рисковать, вдруг заразим тебя.
Митя приболел. Галина Николаевна говорит.
– Понятно. Выздоравливайте.
– Обязательно! Целую!
И всё. День рождения — три минуты.
Вечером я сидела на кухне. Торт — купила сама себе. Свечи — пять штук, больше не влезло. Васька спал на стуле.
Пятьдесят четыре года. Одна.
Телефон звякнул. Сообщение от Насти.
«Мам, забыла сказать! Мы Митю крестим в воскресенье. Ты придёшь? Ты крёстной будешь!»
Крёстной. Я.
Первая мысль — радость. Позвали. Вспомнили.
Вторая — горечь. Узнала за пять дней до крестин. Между прочим. После «поздравляю с пятьдесят пятым».
Я написала: «Приду».
И положила телефон.
Крёстная. Это семья. Это обязанности. Это — быть рядом.
Но как быть рядом, если меня не пускают? Если восемь месяцев — две фотографии и шесть звонков?
Я думала об этом всю неделю.
В воскресенье надела лучшее платье. Синее, строгое. Серёжки — единственные золотые, мама оставила.
Приехала в церковь.
Народу было много. Галина Николаевна стояла у входа — встречала гостей. Кольца блестели. Голос разносился на весь двор.
– Проходите, проходите! Наш Митенька сегодня главный герой!
Наш Митенька. Наш.
Настя была внутри. С Митей на руках. Увидела меня — махнула.
– Мам, иди сюда! Скоро начнут!
Я подошла.
– Здравствуй, доченька.
– Привет! — Она сунула мне Митю. — Подержи, я за свечками.
И убежала.
Митя смотрел на меня. Большие глаза. Настины глаза.
Восемь месяцев. Последний раз я держала его в роддоме. На пять минут.
– Привет, маленький, — прошептала я. — Это я. Бабушка.
Он моргнул. Потянул ручку к моему лицу.
– Татьяна!
Голос Галины Николаевны. Она подошла, забрала Митю.
– Давай его мне. Тебе же тяжело.
– Мне не тяжело.
– Ну всё равно. Мне привычнее. — Она устроила Митю на руках. — Ты, главное, стой рядом с батюшкой. Крёстная же. Ответственность!
Ответственность. Стоять рядом. Держать свечку.
Служба началась. Батюшка читал молитвы. Митя хныкал. Галина Николаевна качала его, напевала.
Я стояла со свечкой. Смотрела.
Двадцать восемь лет. Двенадцать праздников одна. Восемь месяцев без внука. И теперь — «стой рядом».
Крёстная — это семья. Это обязанности.
Но я им — не семья. Я — «тоже бабушка». Вторая. Запасная.
Галина Николаевна — главная.
Батюшка повернулся ко мне.
– Крёстная мать, подойдите. Примите младенца.
Я шагнула вперёд. Взяла Митю. Маленький, тёплый.
– Отрекаетесь ли от сатаны? — спросил батюшка.
– Отрекаюсь.
– Сочетаетесь ли Христу?
Я молчала.
Смотрела на Митю. На Настю — она стояла рядом, улыбалась. На Галину Николаевну — та снимала на телефон.
Крёстная — это семья.
А я для них — кто?
– Сочетаетесь ли Христу? — повторил батюшка.
Я подняла голову.
– Простите, — сказала я громко. — Я не могу.
Тишина.
Настя шагнула ко мне.
– Мам, ты чего?
– Я не могу быть крёстной.
– В смысле?!
– Крёстная — это семья. — Голос был ровным. Удивительно ровным. — А я для вас — не семья. Ты сама сказала — свекровь главная женщина. Вот пусть она и будет крёстной.
Галина Николаевна опустила телефон. Лицо вытянулось.
– Татьяна, что ты несёшь?!
– Правду. — Я осторожно передала Митю Насте. — Три года. Три года ты звонишь два раза в месяц. Три года я встречаю праздники одна. Восемь месяцев я не видела внука — а в инстаграме каждый день «лучшая бабушка». Не я. Она. — Я кивнула на Галину Николаевну. — Вы сами так решили. Вот и живите так.
– Мама! — Настя схватила меня за руку. — Ты что делаешь?! Люди смотрят!
– Пусть смотрят. — Я высвободила руку. — Я двадцать восемь лет растила тебя одна. Одна. Без помощи. Без денег. Ночами работала, чтобы ты ни в чём не нуждалась. А теперь — «глянуть, только тихо». Теперь — «после родов». Теперь — крёстная, которую позвали за пять дней.
Голос дрогнул. Я замолчала. Вдохнула.
– Не хочу так. Не буду. Живите как хотите. Но без меня.
Я развернулась.
– Татьяна! — крикнула Галина Николаевна. — Ты устраиваешь истерику на крестинах ребёнка!
– Я говорю правду. Впервые за три года.
И вышла.
На улице было солнечно. Весна. Птицы пели.
Я шла к метро. Ноги подкашивались. Руки дрожали.
Но внутри — впервые за три года — было тихо. Спокойно.
Сказала. Наконец-то сказала.
***
Прошло полгода.
Настя звонила три раза. Первый — через неделю после крестин.
– Мама, ты понимаешь, что ты устроила?! Все обсуждают! Галина Николаевна плакала!
– Я сказала правду.
– Какую правду?! Ты испортила праздник внуку!
– Мите два года. Он не запомнит.
– При чём тут это?!
– При том, что я три года молчала. А вы три года делали вид, что меня нет. Теперь — поняли?
Она бросила трубку.
Второй звонок — через два месяца. Голос спокойнее.
– Мам, может, поговорим?
– О чём?
– О том, что случилось. Денис говорит — надо помириться.
Денис говорит. Не она сама — Денис говорит.
– Настя, я не ссорилась. Я просто перестала терпеть.
– И что теперь?
– Теперь — как ты решишь. Хочешь общаться — звони. Хочешь приехать — приезжай. Но я больше не буду напоминать о себе. Три года напоминала — хватит.
Она помолчала.
– Ты изменилась.
– Я устала.
Третий звонок — месяц назад. Короткий.
– Мам, у тебя всё нормально?
– Нормально.
– Мы можем приехать?
– Можете.
– В субботу?
– Хорошо.
В субботу приехал Денис. Один. С Митей.
– Настя приболела, — сказал он с порога. — Извини. Привёз внука — соскучилась, наверное.
Соскучилась. Одиннадцать месяцев.
Митя меня не помнил. Смотрел испуганно. Потом — привык. Играли в кубики. Ели яблочное пюре.
Денис сидел на кухне, пил чай.
– Татьяна Сергеевна, — сказал он перед уходом, — Настя переживает. Правда.
– Я тоже.
– Может, простите её?
Я посмотрела на него. На этого тридцатилетнего мальчика, который жил в родительской квартире и работал на папу.
– Денис, я не обижаюсь. Я просто больше не хочу быть второй. Ни в чём.
Он кивнул. Забрал Митю. Уехал.
Дачу я переписала на племянника. Сына сестры. Он помогал мне — забор чинил, крышу латал. Звонил каждую неделю.
Настя узнала. Позвонила.
– Мама, ты что?! Дача же мне должна была достаться!
– Должна была. Когда ты была моей дочерью.
– Я и сейчас твоя дочь!
– Доченька, — сказала я тихо, — ты три года выбирала. Каждый праздник. Каждый звонок. Каждый раз — её. Не меня. Ты выбрала. Я — приняла.
Она плакала в трубку. Говорила, что я жестокая. Что она не заслужила.
Может, не заслужила.
А может — заслужила.
Я уже не знаю.
Альбом с её детскими фотографиями лежит в шкафу. Она просила привезти — хотела показать Мите. Я не привезла. Сказала — пусть сама приедет и заберёт.
Не приехала.
Коллеги на работе говорят: «Тань, ну это же дочь. Родная кровь. Прости и забудь».
Сестра говорит: «Правильно сделала. Нечего унижаться».
Подруга Люба говорит: «Гордыня это, Таня. Гордыня — грех».
А я сижу вечером на кухне. Васька мурлычет на коленях. За окном — темнота.
Двадцать восемь лет я растила дочь. Одна. Ради неё — всё. Ради неё — жила.
А она сказала: «Свекровь — главная женщина».
Сказала — и сделала.
Три года я терпела. Надеялась. Ждала.
А потом — перестала.
Гордыня это? Или достоинство?
Должна я была простить — и терпеть дальше?
Или правильно, что сказала — хватит?
Не знаю. Правда — не знаю.
А вы как думаете?