Владимир Набоков всю жизнь посвятил читателю. Не литературе как таковой, а именно читателю — своему внутреннему «читающему» и тому, кто держит в руках его книги. Это чувствуется даже в интонации его лекций: он не преподает литературу, а рассуждает о ней. Как будто приглашает сесть рядом и вместе вглядеться в текст.
От «Машеньки» до «Ады, или Отрады» герой набоковского романа — читатель с четырьмя «суперспособностями»:
воображение (умеет достраивать миры);
память (держит в голове слои смыслов);
словарный запас (чувствует оттенки слов);
художественный вкус (отличает подделку от искусства).
Именно эти критерии Набоков выдаёт студенту в своём знаменитом опросе из лекции «О хороших читателях и хороших писателях». И знаете, я всё думаю: почему эту статью до сих пор не вставили в школьную программу хотя бы как «рекомендованную»? Ведь здесь — не монотонная инструкция, а активный инструмент для чтения.
«Книгу нельзя читать — её можно только перечитать»
Сначала эта фраза кажется парадоксом. Потом — откровением. Потом — чем‑то очевидным, но от этого не менее важным.
Моё прочтение: первое знакомство с книгой — это как беглый осмотр картины в музее. Ты видишь общий контур, цвета, может быть, замечаешь пару деталей. Но чтобы разглядеть мазки, символику, игру света — нужно вернуться. И ещё раз. И ещё.
Набоков говорит: настоящее чтение начинается после первого прочтения. Когда ты уже знаешь, «о чём» книга, и можешь сосредоточиться на том, как она устроена. Это золотое правило филолога, но оно работает и для обычного читателя. Ведь только так можно: заметить лейтмотивы; увидеть, как в той же «Машеньке» автор играет с временем и пространством; почувствовать ритм предложений, который то ускоряет, то замедляет твоё дыхание: «Этот запах, смешанный со свежестью осеннего парка, Ганин теперь старался опять уловить, но, как известно, память воскрешает всё, кроме запахов, и зато ничто так полно не воскрешает прошлого, как запах, когда-то связанный с ним».
Читатель как соавтор
Набоков настаивает: хороший читатель становится соизмерим с автором. Не подчиняется ему, а вступает в диалог. Иначе текст остаётся мимолётным путешествием, сравнимым со сновидением — красивым, но ускользающим.
Я это ощущаю так: когда читаешь Набокова (да и любого большого писателя), ты будто получаешь ключ к тайному механизму. И чем чаще ты его используешь, тем больше деталей замечаешь. Например, в «Аде» можно годами находить новые отсылки, игры с языками, скрытые цитаты. Это как разглядывать калейдоскоп: повернул — и мир перестроился. «Две мысли, точно связанные, кружились в медленном танце, в механическом менуэте с поклонами и приседаниями: одна "нам-нужно-так-много-сказать-друг-другу", другая "нам-решительно-не-о-чем-говорить". Впрочем, эти вещи способны переменяться во мгновение ока».
Три ипостаси писателя (и моя четвёртая)
Набоков делит авторов на:
рассказчика (умеет увлечь сюжетом);
учителя (несёт идею, заставляет думать);
волшебника (создаёт магию языка и образов).
Здесь же он добавляет: «крупным» писатель становится, только если «первую скрипку играет волшебник». То есть форма важнее содержания? Не совсем. Скорее, именно через форму содержание обретает силу.
А теперь — моё дополнение. Я бы добавил четвёртую ипостась: исследователя. Современный текст (особенно постмодернистский) часто строится как лабиринт.
Как писал ученый-писатель: «Книги пишутся не для того, чтоб в них верили, а для того, чтобы их обдумывали. Имея перед собою книгу, каждый должен стараться понять не что она высказывает, а что она хочет высказать».
Автор-постмодернизм
экспериментирует с жанрами;
встраивает чужие голоса (цитаты, аллюзии);
>- играет с читателем,
предлагая самому достраивать смыслы.
Такой писатель не просто рассказывает, учит или завораживает — он исследует границы языка и реальности. И читатель, следуя за ним, тоже становится исследователем.
Скажем прямо: ни один человек не в силах уловить все нюансы даже короткого рассказа, а в многостраничном романе неизбежно остаются «слепые зоны». Единственный вид текстов, который можно — условно — постичь целиком, это поэзия: её компактность позволяет охватить форму и содержание единым взглядом. Но постмодернистский роман сознательно отказывается от такой завершённости. Он хочет быть неисчерпаемым.
Почему поэзия — исключение?
Постичь можно только поэзию — но с оговоркой.
Поэтический текст компактен, как кристалл. В нём:
каждая строка на счету;
звук и смысл неразделимы;
даже пунктуация работает как инструмент.
Возьмём стихотворение Набокова 1953 года:
Все, от чего оно сжимается,
миры в тумане, сны, тоска
и то, что мною принимается
как должное, — твоя рука;
все это под одною крышею
в плену моем живет, поет,
но сводится к четверостишию,
как только ямб ко дну идет.
И оттого, что — как мне помнится —
жильцы родного словаря
такие бедняки и скромницы:
холм, папоротник, ель, заря,
читателя мне не разжалобить,
а с музыкой я незнаком,
и удовлетворяюсь, стало быть,
ничьей меж смыслом и смычком.
Здесь — вся набоковская тоска по невыразимому. Он показывает, как огромный внутренний опыт сжимается в четверостишие. В романе такое иначе: там всегда остаётся «лишнее», неуловимое, временное.
Но вот парадокс: даже в поэзии есть тайны, которые не раскрываются до конца. Например, почему именно «ямб ко дну идёт»? Это метафора усталости, смерти ритма, капитуляции перед невыразимостью? Каждый найдёт свой ответ.
Что остаётся после чтения?
Когда я закрываю книгу Набокова, у меня остаётся не сюжет, а ощущение. Как будто я побывал в мире, где слова — это материя, а чтение — путешествие зеркала иного пространства и времени.
Его идея о «хорошем читателе» — это даже не инструкция, а приглашение. Набоков хочет, чтобы читающий человек воспитывал в себе чуткость восприятия и при этом сам создавал миры, из проекций сознания:
Нужно всегда помнить, что во всяком произведении искусства воссоздан новый мир, и наша главная задача – как можно подробнее узнать этот мир, впервые открывающийся нам и никак впрямую не связанный с теми мирами, что мы знали прежде. Этот мир нужно подробно изучить – тогда и только тогда начинайте думать о его связях с другими мирами, другими областями знания.
И в этом, мне кажется, суть: литература не заканчивается на последней странице. Она продолжается в нас — в том, как мы думаем, говорим, видим мир.
Так что, может, и правда стоит рекомендовать со школьной скамьи? Чтобы читатель как можно раньше узнал: чтение — это не труд, а приключение. А книга — не груз дидактических смыслов, а ключ к понимаю мира, сознания, реальности.