Живопись... погружаешься, и будто читаешь классический роман…
И вот я слышу голос, да, тот, который можно услышать когда со старым другом засидишься у костра, или совершаешь первые весенние переходы через разливы рек. Голос, что можно услышать темной теплой ночью, тихий и спокойный, не перебивающий басовитое уханье совы или мягкое, мелодичное «тюююю... тюююю» сыча.
Это голос леса и травы, поля и ветра. Он рассказывает о себе, но так, будто ты все знаешь, да забыл. И вот вернулся, чтобы дослушать после глухоты городского шума.
Знаешь, – как-то иду по лесу, после дождя, по этим мокрым пятнам и теням, и мне кажется лес меня ждал. Ведь он мой соавтор. Подсказывает много, иногда ворчит, а то и похвалит.
Роман в пейзажах
Предисловие
Я из самой что ни на есть советской глубинки. Село Паново, Шатковский район. Нижегородская (Горьковская) область. Может слышали? Родился в ноябре 1986-го, ещё в той стране. Но тогда я не знал, что страны бывают разными. А в 11 лет меня отвезли в Арзамас, в художественную школу имени Ступина. Так началась моя настоящая жизнь, в пространстве света, красок, линий, бумаги и холста. Сколько тогда было и радости и слез. Не знал, что уже пишу свой роман, только красками.
Потом был пединститут в том же Арзамасе. Стал учителем рисования в 2008-м. Но сердце-то требовало другого. Помните учитель рисования Ярцев у Чехова в повести «Три года»? Интеллигент, характерный чеховский персонаж, вот в какой-то момент он не принял главного решения в своей жизни, – из-за того, что не нашел свою дорогу, не смог себя реализовать как творец, как художник. Это чувствуется, поэтому я пошел искать свою дорогу. Стал дизайнером. Но оказалось, не моя дорога. Уже окончательно решил, – буду художником. И я просто взял этюдник и вышел... На пленэр.
Под открытым небом, среди деревьев я понял, – это и есть мой путь, мой роман в красках. Писал с натуры, копировал любимых Левитана, Саврасова, Шишкина в музеях... А душу пейзажа мне показал Александр Иванович Сегин – художник, искусствовед, коллекционер, – научил, не столько технике, сколько видению.
Дремучие леса, старые церквушки, покосившиеся избы, тихие реки, проталины снега и летние дожди, – это тоже мои учителя.
Глава первая. «Эй! Небо! Облака! Я здесь...»
Роман начинается с внезапного, оглушительного пробуждения. Бывает так. Зимуешь, топишь печку. И р-а-а-а-з! Умылся снегом, и как говорится, "небом по голове". Холодная, прозрачная синева талого снега, в которой, как нервные узоры, отражаются голые стебли ветви деревьев, и провожают тебя эти робкие тени. Весна ведь. ...Показалась, и взлетела со стаей птиц.
Я ловил ее всюду. «Первая проталина», «Ручьи. Апрель», "Повеяло весной", "Весна в лесу", – ловил, будто играл с ней в прятки. Вышло о весне много этюдов, как у Есенина о весне стихов. Мазок выходит торопливый, пытается угнаться за ручьем, успеть за необратимым таянием. Палитра скупа: черно-синие тени, белизна последнего снега, рыжина прошлогодней травы и взрывная, звонкая лазурь неба.
В картинах есть мой лирический герой. У него свое время. У него уже весна, ранняя весна. Сегодня он только входит в лес, он отстает от бурного потока жизни. Это он закричал: «Эй! Небо! Облака! Я здесь...». И я услышал.
Он кричит, чтобы время замедлило свой бег, чтобы небо дало ему надышаться этим первым, головокружительным воздухом обновления.
А мне хочется еще разок порезвиться в снежки, но снег, то рассыпается в руках, то стекает ручьями, – не сыграешь уже.
Он спускается к реке, он же помнит, как мальчишками были здесь, лезли в сапогах в воду, пока не набирали в них воды, как в ведра.
Теперь он видит, вода в реке другая, та уже утекла давно вместе с детством. А эта темная, но уже не шальная, — в ней дрожит только, как раньше, живое небо. Поднял голову – воздух звенит от капели и птичьего гомона. Он все вспомнил, и его душа проснулась, вышла из спячки, ослепленная первым светом.
Звон в его голове утихает, а когда приходит тишина, с ней приходят стихи:
"Желанье вечное гнетет,
Травой хотя бы сохраниться —
Она весною прорастет
И к жизни присоединится."
Это Геннадий Шпаликов.
Глава вторая. «Эй! Подождите меня..»
Я хотел бы опять в ту местность,
Чтоб под шум молодой лебеды
Утонуть навсегда в неизвестность
И мечтать по-мальчишески — в дым.
Сергей Есенин
Лето. И снова вспомнилось. Он бежит по тропинке среди моря зелени и золотого цвета, и это буйство, этот щедрый, почти невыносимый расцвет заставляют его кричать уже не от восторга, – от растерянности. Он остановился в центре этой бездны света, в центре мира. Столько путей! Куда бежать? Как объять необъятное? Фигурка человека вдали — это уже не герой, а лишь точка отсчета, точка притяжения. Его крик — попытка удержать само лето, его зной, дуновение ветерка, шелест листвы, густой запах трав, гул пчел.
А я пытаюсь схватить момент. Я никогда не брошу своего героя. Свободный, пастозный мазок здесь должен быть точен и совершенен как спелая ягода. Но в этом «Подождите!» уже слышится предчувствие, что лето не вечно. Взгляд, увлеченный тропинкой, растает в реке и вознесется к небесам, — и крик летит вдогонку ускользающему мгновению счастья. И я его слышу, и машу ему, и кричу: "Я с тобой!"
Наверное, мы закричали оба, разом. Мой герой и я, художник. И криком мы вызвали дождь. Когда-то мы здесь бежали, мокрые, под дождем, вместе со своими верными велосипедами. Дождь даже не смыл наши следы.
А еще помните, у Шпаликова:
"Я к вам травою прорасту,
Попробую к вам дотянуться,
Как почка тянется к листу
Вся в ожидании проснуться".
Поле, русское поле..., – по-другому не скажешь... Мы любили его вечерами, когда запахи наполненных солнцем трав сводили нас с ума.
Опять приходят в голову стихи этого поэта:
"А я - осенняя трава,
Летящие по ветру листья,
Но мысль об этом не нова,
Принадлежит к разряду истин".
Я прощаюсь с летом, и пишу истину августовского заката. Я даже не знаю, куда он пошел, мой герой. Может, ворона на плетне знает... Я же говорил, часто ловлю его, когда он уже вдали, так быстро летит время, я едва успеваю его увидеть. Он все время уходит.
Глава третья. «Эй! Птицы, не улетайте!.."
Он закричал, и вышел сюда, к берегу деревенского причала с пустыми лодками.
Краски смешиваются, темнеют. Огненные краски уступают место приглушенным охрам, багрянцу и настороженной темноте воды. Он не сядет в лодку. Незачем, друзья не приедут, дети примеряют школьную форму, рыбалка отменяется, скоро осень. На удочках в сарае уже появилась первая пыль. Он хочет просто вдохнуть воздуха, и задержаться: додумать, дочувствовать. Взгляд направлен не вперед, по диагонали причала, а внутрь, в зеркало воды-памяти. Воздух, густеет, как мед, он замедляет время. Мазок более вдумчивый, осторожный. Ему показалось, что он многое не успел. Нет, его никто не обвиняет. Ведь он сам выбрал путь и сам знает, куда и сколько верст надо по жизни пройти. Он только не верит, что потерял беззаботное лето, вот так, в один августовский день. Надо будет договариваться, как жить дальше с мудрой, усталой осенью.
Возвращение героя домой. Его возвращение домой – это уход от иллюзий лета. А может он чувствует себя пушкинским Петром Гринёвым из "Капитанской дочки". Возвращение Петра в родное имение после всех перипетий досталось большой ценой испытаний. Но состоялось. Это же счастье.
Его ждал дом, ждала осень, и всеобъемлющая тишина, в которой отзвук крика превращается в мудрое понимание жизни. Это встреча с мудростью..., в закоулках осени, закоулках памяти.
Глава четвертая. «Эй! Деревья, травы, не унывайте, я с вами."
Мы с ним знали, что снова начнется зима, что зима спешит и уже в ноябре настигает нас врасплох.
Ни яркого солнца, ни густых сумерек. Свет рассеянный. Это свет первого снега, он не слепит, а завораживает, не идет, а робко падает.
Деревья зря пытаются поймать первые снежинки своими обнажёнными ветвями. Уже белеют от снега пожухлые травы, скоро все потеряется в дымке, лес будет скован морозом.
Но пространство дышит, как птица в небе. Значит, он не зря пришел сюда. Он знает, что это новый виток жизни. И что его художник создает симфонию приглушённых, благородных тонов: серебристо-серые, голубоватые, фиалковые, охристые и жемчужные оттенки; что художник, следуя традициям Левитана, создает настроение, что художник всегда с ним...
О чем мой роман?
О временах года, о душе, о жизни.
Вы скажете, а какой же это роман и почему бросил героя там, среди пожухлой травы?
Да, справедливое замечание. А попробуйте сами ответить на этот вопрос:
"Почему же робко падал снег "На берегу моей души"? Ведь называется мой роман. Почему я пишу этот дневник моей беспокойной души?
Может, "покой нам только снится"? Может, нас что-то зовет? Туда, где эхо моего радостного крика становится мерой гармонии и вечности в том эпицентре тишины, куда пришел мой герой.
Без эпилога
Мой роман заканчивается, наверное, без эпилога. Мой герой подставляет лицо ветру, умывается снегом, и забрасывает на спину этюдник, впереди свет окон и дым из печки. Впереди его ждет зима. Другая, совсем другая, – наверняка ей предстоит стать героиней уже другого романа, который напишет кто-то другой...
Меня ждет зима... Вон в той избушке, где горит свет...
Конец.
Текст: Андрей Толкачев
Живопись: Андрей Жилов