Я стояла у окна и смотрела, как снег валит хлопьями. За стеклом было темно, холодно, а ветер выл так, что казалось, вот-вот выбьет раму. Дочка Машенька спала в своей кроватке, укрытая тёплым одеялом. Ей было всего четыре месяца.
Входная дверь хлопнула, и я вздрогнула. Отец пришёл с работы. Я слышала, как он снимает ботинки в прихожей, бросает куртку. Потом тяжёлые шаги по коридору. Дверь в комнату распахнулась.
— Ты опять ничего не приготовила? — голос у него был хриплый от злости.
— Пап, Машка плохо спала весь день, я не успела.
— Не успела! Всё время у тебя отговорки!
Он прошёл в кухню, я пошла следом. Открыл холодильник, посмотрел внутрь и захлопнул дверцу.
— Жрать нечего! Что ты вообще весь день делаешь?!
— Я с ребёнком сижу! Ты думаешь, это легко?
— Легко! Сиди дома, ничего не делай!
Он сел за стол и закурил. Дым пополз к потолку. Я открыла форточку, хоть на улице и мороз был под тридцать.
— Закрой! Холодно!
— Ты же куришь.
— Мой дом, что хочу, то и делаю!
Я закрыла форточку и начала доставать продукты из холодильника. Картошка, капуста, немного мяса. Можно было сварить щи.
— Сколько ещё это будет продолжаться? — спросил отец.
— Что именно?
— Ты, этот... ребёнок. Всё это.
Я замерла с ножом в руке.
— Машка твоя внучка.
— Никакая она мне не внучка! Позор одни от неё и от тебя!
— Пап, не начинай.
— Не начинай! — передразнил он. — А ты бы головой думала, прежде чем с кем попало спать!
— Я не с кем попало! Я любила Серёжу!
— Любила! А где он сейчас, твой Серёжа?
Я молчала. Серёжа исчез, как только узнал, что я беременна. Сказал, что слишком молод для детей, что у него вся жизнь впереди. Номер сменил, из города уехал. Я пыталась найти его, но безрезультатно.
— Вот именно, — продолжил отец. — Сбежал. А ты осталась с этим... с этим выродком на руках.
— Не смей так про Машу!
— Буду! Потому что она и есть выродок! Незаконнорождённый!
Я стукнула кулаком по столу.
— Заткнись!
Отец встал так резко, что стул опрокинулся.
— Что ты мне сказала?!
— Я сказала, заткнись! Надоело слушать твои оскорбления!
Он подошёл ко мне вплотную. Лицо красное, глаза налиты кровью.
— Повтори.
— Заткнись, — я смотрела ему прямо в глаза.
Удар был такой силы, что я упала на пол. Щека горела, в ушах звенело. Я попыталась встать, но он схватил меня за волосы и потащил к двери.
— Отпусти!
— Молчи!
Он дотащил меня до прихожей, бросил на пол. Потом вернулся в комнату. Я слышала, как Машенька проснулась и начала плакать. Отец вышел с ней на руках, завёрнутой в одеяло.
— Что ты делаешь?! Отдай её!
— Убирайтесь отсюда! Обе!
— Ты что, спятил?!
Он открыл дверь. С улицы ворвался холодный ветер и снег. Я схватила его за руку.
— Пап, не надо! На улице мороз!
— Мне плевать!
Он вытолкнул меня на лестничную площадку и бросил Машеньку мне в руки. Я едва успела поймать её.
— Выродок! — крикнул он напоследок и захлопнул дверь.
Я стояла в одной домашней кофте и тапочках, с ребёнком на руках. Маша плакала от холода и страха. Я прижала её к себе покрепче и постучала в дверь.
— Пап, открой! Ну пожалуйста!
Молчание.
— Открой дверь! Я замёрзну!
Ничего. Только слышно было, как внутри телевизор включили. Я постучала ещё раз, сильнее.
— Пап!
Никакого ответа. Маша кричала всё громче. Нужно было что-то делать, и быстро. Я спустилась на первый этаж и вышла на улицу. Ветер сразу пронзил насквозь, снег бил в лицо. Я побежала к соседнему подъезду, где жила моя школьная подруга Лена.
Добежала, позвонила в домофон. Никто не отвечал. Позвонила ещё раз. Наконец послышался сонный голос.
— Кто там?
— Лен, это я, Наташа! Открой скорее!
Дверь щёлкнула. Я ворвалась внутрь и побежала по лестнице на третий этаж. Лена стояла в дверях в халате.
— Наташ, что случилось?!
— Отец выгнал.
— Как выгнал?!
— Просто выгнал. Можно к тебе?
— Конечно, заходи!
Я вошла в квартиру. Тепло обдало, и я чуть не заплакала от облегчения. Маша всё ещё плакала. Лена закрыла дверь и посмотрела на меня.
— Господи, ты же босиком! И в одной кофте!
— Не было времени одеться.
Она принесла тёплый плед и укутала меня вместе с Машенькой. Потом налила горячего чая.
— Пей.
Я пила маленькими глотками. Чай обжигал, но мне было всё равно. Главное, что Маша согревается. Она уже перестала плакать и тихонько похныкивала.
— Что произошло? — спросила Лена.
Я рассказала ей всё. Про ссору, про то, как отец назвал Машу выродком, как выкинул нас на улицу. Лена слушала молча, только качала головой.
— Он совсем крышей поехал, твой отец.
— Не знаю, что делать.
— Оставайся у меня. Пока разберёшься.
— Лен, у тебя самой комната маленькая.
— Ничего, поместимся. Главное, чтобы ребёнок в тепле был.
Я благодарно сжала её руку. Мы просидели на кухне ещё час, потом Лена постелила мне на диване. Я легла, прижала к себе Машеньку и закрыла глаза. Спать не могла. В голове крутились мысли. Что дальше? Куда идти? Как жить?
Утром я проснулась от запаха кофе. Лена уже встала и готовила завтрак.
— Выспалась?
— Не очень.
— Понимаю. Держи, кофе.
Я взяла чашку. Маша ещё спала рядом, укрытая пледом. Такая маленькая, беззащитная. И всё из-за неё нас выгнали.
— Наташ, слушай, — начала Лена. — Тебе надо искать работу.
— С ребёнком на руках? Кто меня возьмёт?
— Есть варианты. Можно в садик отдать.
— Ей четыре месяца!
— Ну ясли тогда. Или няню найти.
— На какие деньги няню?
Лена вздохнула.
— Тогда придётся ждать, пока подрастёт. А пока поживёшь у меня.
— Я не могу на твоей шее сидеть.
— Не сидишь ты ни на чьей шее. Помогу, чем смогу.
Я обняла её. Лена была единственным человеком, на которого я могла положиться.
Прошла неделя. Я пыталась дозвониться отцу, но он не брал трубку. Приходила к дому, стояла под окнами, но он даже не выглядывал. Соседи смотрели косо, перешёптывались. Все знали, что он меня выгнал.
Однажды я встретила его у магазина. Он шёл с сумками, увидел меня и остановился.
— Пап, поговорим?
— Не о чем нам говорить.
— Ну как же? Я твоя дочь!
— У меня нет дочери.
— Пап!
Он прошёл мимо, даже не оглянувшись. Я стояла и смотрела ему вслед. Слёзы катились по щекам, но мне было всё равно. Пусть видят. Пусть знают, какой он.
Я вернулась к Лене. Она сидела с Машей на руках и напевала ей песенку.
— Ну что, говорила?
— Сказал, что у него нет дочери.
— Вот ублюдок.
— Лен, мне надо что-то решать. Я не могу у тебя вечно жить.
— Давай подумаем вместе.
Мы сели за стол. Лена достала листок и ручку.
— Значит, работа. Ты кем можешь пойти?
— Да кем угодно. Продавцом, официанткой. Я не привередливая.
— Хорошо. С ребёнком что делать будем?
— Не знаю. Может, мама Серёжина согласится посидеть?
— А она знает про Машу?
— Нет. Серёжа ей не сказал.
— Попробуй найти её. Может, поможет.
Я нашла в интернете адрес матери Серёжи. Она жила на другом конце города. Я поехала к ней на следующий день. Маша была со мной, завёрнутая в тёплый конверт.
Дверь открыла полная женщина лет пятидесяти.
— Вам кого?
— Здравствуйте. Я Наташа. Серёжина... бывшая девушка.
— А, это ты. Заходи.
Я вошла в квартиру. Пахло пирогами и чем-то сладким. На кухне стоял самовар, на столе лежали печенья.
— Садись. Чаю?
— Спасибо.
Она налила чай, села напротив.
— Серёжа говорил про тебя.
— Что говорил?
— Что расстались вы. Жалко, хорошая пара была.
Я посмотрела на Машу, потом на женщину.
— Это его дочь.
Она замерла с чашкой в руке.
— Что?
— Ваша внучка. Маша.
Женщина поставила чашку, встала, подошла ближе. Откинула край конверта и посмотрела на ребёнка. Маша спала, даже не шевелилась.
— Серёжа знает?
— Знает. Он сказал, что слишком молод, и уехал.
— Куда уехал?
— Не знаю. Пропал.
Женщина села обратно.
— Вот подлец. Свою дочь бросил.
— Мне нужна помощь. Отец меня выгнал из дома. Живу у подруги. Не могу найти работу, потому что с ребёнком сидеть надо.
— И ты хочешь, чтобы я помогла?
— Если можете.
Она долго молчала. Потом встала и ушла в комнату. Вернулась с пачкой денег.
— Держи. Это пять тысяч. Больше нет.
— Спасибо.
— Только не приходи больше. Мне стыдно за сына, но помочь я не смогу. У меня самой проблемы.
Я взяла деньги, попрощалась и ушла. На пять тысяч можно было прожить месяц, если экономить. Потом опять искать выход.
Время шло. Маша росла, а я всё искала работу. Нашла наконец место продавцом в магазине. Платили мало, но хоть что-то. Лена сидела с Машей, пока я работала. Потом устроила дочку в ясли, когда ей исполнился год.
Жизнь потихоньку налаживалась. Я снимала маленькую комнату, еле сводила концы с концами, но мы были вместе. Маша росла весёлым, здоровым ребёнком. Отца я не видела. Иногда слышала от соседей, что он пьёт, что совсем опустился.
Прошло ещё время. Маше исполнилось пять лет. Она пошла в садик, я перешла работать в другой магазин, где платили побольше. Мы переехали в однокомнатную квартиру, небольшую, но свою. Точнее, съёмную, но всё равно лучше, чем комната.
Однажды зимой я шла с работы и увидела знакомую фигуру. Отец стоял у подъезда и курил. Постарел, осунулся. Я хотела пройти мимо, но он окликнул.
— Наташа.
Я остановилась.
— Что?
— Как ты?
— Нормально.
— Дочка как?
— Хорошо.
Он затушил сигарету об урну.
— Я хотел... я хотел извиниться.
— За что именно?
— За всё. За то, что выгнал. За то, что говорил те слова.
Я посмотрела на него. Он действительно выглядел виноватым.
— Поздно извиняться.
— Я понимаю. Просто хотел сказать.
— Сказал. Иди.
Он кивнул и пошёл прочь. Я смотрела ему вслед и ничего не чувствовала. Ни злости, ни жалости. Просто пустота.
Вечером я пришла домой. Маша встретила меня радостным криком.
— Мама!
Я подхватила её на руки и закружила. Она смеялась, обнимала меня за шею.
— Мамочка, а мы сегодня снеговика лепили!
— Правда? Какой молодец!
Мы сели ужинать. Маша болтала без остановки, рассказывала про садик, про друзей. Я слушала и улыбалась. Вот оно, моё счастье. Не в большом доме, не в деньгах. А здесь, рядом. В этой маленькой девочке с блестящими глазами.
После ужина я уложила Машу спать. Она обняла меня.
— Мама, а почему у нас нет папы?
— Просто так получилось, солнышко.
— А дедушка есть?
— Нет.
— А бабушка?
— Тоже нет.
— Жалко. А ты не грустишь?
— Нет, Машенька. У меня есть ты, и мне больше никого не надо.
Она поцеловала меня в щёку и закрыла глаза. Я сидела рядом, пока она не уснула. Потом вышла на кухню, заварила чай и села у окна. За стеклом валил снег, совсем как тогда, пять лет назад. Но я больше не боялась. Я справилась. Одна, без помощи, без поддержки. И мы были счастливы.
Отец ещё раз пытался со мной встретиться. Предлагал вернуться, говорил, что одумался, что простил. Я отказала. Простить можно многое, но не это. Не те слова, не тот холод, не ту ночь, когда он выкинул нас на мороз. И я была рада, что всё так вышло. Потому что иначе я бы не узнала, какая я сильная. И не научила бы этому Машу.