Списание прилетело в тот момент, когда я стояла в очереди в социальном отделе. В зале пахло мокрой шерстью и дешевым дезинфектором, а в животе тянуло от голода — обед я сегодня пропустила, чтобы успеть подать документы на субсидию.
Экран телефона мигнул, высвечивая уведомление: «Списание: 142 000 RUB. Доступно: 1 150 RUB. M-Video».
Я смотрела на эти цифры, и реальность вокруг начала медленно рассыпаться. Сто сорок две тысячи. Мои «гробовые», мои «спасательные», мои единственные деньги, которые я собирала три года, работая на холодном складе по двенадцать часов.
— Женщина, вы проходите или как? — рявкнула сзади пенсионерка с тяжелой сумкой. — Заснула на ходу, ишь ты...
Я не ответила. Я вышла из очереди, едва не задев плечом дверной косяк. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Карта была дома, в старой шкатулке. Пин-код знала только мама — на всякий случай, если я на смене упаду с гипертоническим кризом.
Пальцы дрожали, когда я набирала номер. В трубке долго шли гудки, а потом послышался бодрый голос матери. На фоне работал телевизор — очередное ток-шоу, где все орали друг на друга.
— Алло, Верочка? Ты скоро? Купи по дороге хлеба и молока, а то Вадик проголодался, — как ни в чем не бывало сказала она.
— Где деньги, мама? — мой голос прозвучал как шелест сухой листвы. — Сто сорок две тысячи. Списание в магазине электроники. Где они?
На том конце воцарилась тишина. Я слышала только крики из телевизора и тяжелое дыхание матери.
— Ой, ну чего ты сразу начинаешь... — голос мамы мгновенно стал обиженным. — Вадику компьютер нужен был. Для работы! Он курсы нашел, там графика какая-то. Это же шанс для него, Вера!
— Шанс? — я задохнулась от ярости. — Ему тридцать пять лет, мама! Он последний раз работал в позапрошлом году! Это были мои деньги! На зубы, на сапоги, на ремонт крыши на даче!
— Не кричи на мать! — рявкнула она в ответ. — Жадина ты, Вера. Своя кровь, брат родной, а ты из-за железок каких-то готова его со света сжить. Он всё вернет! Как только первую зарплату получит, так и отдаст!
Я отключилась. Внутри всё выгорело дотла, осталась только серая, едкая зола. Я поняла, что домой сегодня не пойду. Не смогу.
* * *
Вечер застал меня в маленьком сквере у вокзала. Я сидела на скамейке, глядя, как мимо проходят люди. У них была жизнь, планы, завтрашний день. У меня остались одна тысяча сто пятьдесят рублей и обманутые надежды.
Я вспомнила, как Вадик три дня назад крутился вокруг меня, заглядывал в глаза и спрашивал, когда у меня зарплата. А я, дура, радовалась — думала, наконец-то братом заинтересовался, может, помочь хочет.
А он просто выжидал. Высматривал, где лежит карта. Мама, добрая душа, подсказала пин-код. Ведь «Вадику нужнее», «Вадик у нас талантливый», а Вера — она сильная, она еще на складе накидает коробок, спину подставит, заработает.
Я достала телефон и заблокировала карту через приложение. Поздно, конечно, но хотя бы остатки не снимут.
Потом я позвонила своей подруге Светке. Она работала в юридической консультации — не адвокатом, конечно, секретарем, но законы знала неплохо.
— Света, мне нужна помощь, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Меня обокрали. Свои же.
— Приезжай, — коротко ответила Света. — Будем думать, как твоего «гения» на место ставить.
Когда я вошла в её маленькую кухню, Света уже поставила чайник. Она посмотрела на моё серое лицо и молча пододвинула тарелку с печеньем.
— Рассказывай, — скомандовала она.
Я рассказала всё. И про пять лет жизни в режиме жесткой экономии. И про то, как Вадик пропивал мои вещи, когда я была на смене. И про маму, которая всегда его выгораживала, считая, что я — «ломовая лошадь», обязанная тянуть их двоих.
Света слушала, постукивая карандашом по столу. Её лицо становилось всё более хмурым.
— Значит так, Вера, — сказала она, когда я замолчала. — По закону это кража. Но так как это родственник и карта была в доступе, полиция будет футболить долго. Однако есть другой путь. Квартира на ком?
— На двоих. У меня доля и у Вадика доля. Мама там просто прописана, — ответила я.
— Отлично. Значит, завтра мы идем не в полицию. Завтра мы идем к нотариусу и риелтору. Ты ведь хотела уехать в пригород, поближе к заводу?
Я кивнула. Это была моя мечта — маленькая студия в тихом поселке, где не нужно делить кухню с алкоголиком и слушать упреки матери.
— Мы выставим твою долю на продажу. Срочно. С дисконтом. Есть люди, которые специализируются на таких «проблемных» метрах. Поверь, Вадик через неделю сам прибежит просить пощады.
* * *
Утро началось со звонков. Мама звонила сорок раз. Вадик прислал смс: «Где карта? Мне нужно подписку оплатить, а она заблокирована! Ты охренела, сестра?».
Я удалила сообщение, не читая. Внутри больше не было боли. Только холодный, расчетливый покой кладовщицы, которая обнаружила крупную недостачу и знает, на кого её списать.
В офисе риелтора пахло кофе и дорогим парфюмом. Мужчина в строгом костюме внимательно изучил мои документы на долю в квартире.
— Район так себе, хрущевка... — задумчиво протянул он. — Но доля — это всегда интересно. Найдется покупатель, Вера Ивановна. Правда, цена будет ниже рыночной процентов на тридцать. Устраивает?
— Устраивает, — твердо сказала я. — Главное — быстро.
— Тогда подписывайте доверенность. Мои люди завтра приедут делать осмотр.
Я вышла из офиса и впервые за долгое время улыбнулась. На душе было легко. Я знала, что покупатели, которых пришлет этот риелтор, — не интеллигентная семья. Это будут те, кто быстро объяснит Вадику, что жить в одной комнате с пятью крепкими мужчинами — совсем не то же самое, что сидеть на шее у сестры.
Я вернулась домой к вечеру. Дверь была заперта на цепочку — Вадик баррикадировался.
— Открывай, это я, — я постучала в дверь.
Цепочка лязгнула. Вадик стоял в прихожей, его лицо было красным от гнева. За его спиной маячила мама, прижимая платок к глазам.
— Ты что творишь?! — заорал Вадик. — Зачем карту заблокировал?! Мне софт нужно обновить, я работу теряю!
— Работу? — я усмехнулась, проходя в свою комнату. — Ту, которой у тебя нет?
— Вера, как тебе не стыдно! — запричитала мама. — Брат старается, а ты ему палки в колеса вставляешь! Отдай карту, немедленно!
Я остановилась и повернулась к ним. Они выглядели жалкими. Два паразита, которые так привыкли сосать мою кровь, что искренне считали её своей собственностью.
— Денег больше не будет, — сказала я спокойно. — Ни копейки. Завтра сюда придут люди. Я продала свою долю в этой квартире.
Вадик замер. Его рот смешно открылся, но ни одного звука не вылетело. Мама охнула и схватилась за шкаф.
— Как... продала? — пролепетал брат. — А как же мы? А где мы жить будем?
— У тебя есть твоя доля. Вот в ней и живи. Вместе с новыми соседями. Думаю, они быстро научат тебя экономить электроэнергию и не орать по ночам.
— Ты не посмеешь! — взвизгнул Вадик, делая шаг ко мне. — Это мой дом!
— Это был мой дом, когда я за него платила, — отрезала я. — Теперь это просто квадратные метры. У тебя есть неделя, чтобы найти работу и начать платить за себя. Или продать свой чудо-компьютер. Хотя, боюсь, его соседи заберут в первый же вечер. За долги по коммуналке.
Я зашла в свою комнату и закрыла дверь на ключ.
* * *
Прошло две недели. Я жила в съемной комнате у завода — маленькой, но чистой. Мои вещи уместились в три чемодана. Оказалось, что человеку нужно совсем немного, чтобы чувствовать себя свободным.
Продажа доли прошла на удивление гладко. Покупатели — два брата, занимавшиеся мелким бизнесом, — оказались именно теми «соседями», о которых предупреждала Света. Они не стали церемониться. В первый же день они сняли дверь в ванную (на ремонт, как сказали) и привезли в квартиру три огромных кавказских овчарки.
Вадик звонил мне каждый день. Сначала он угрожал, потом умолял, потом плакал.
— Вера, забери нас! Они на кухню не пускают! Они в моей комнате склад устроили! Маме плохо, у неё давление!
— Вызови скорую, — советовала я. — А насчет кухни — ты же у нас гений, придумай что-нибудь. Сделай 3D-модель еды.
Мама звонила с чужого номера.
— Доченька, прости нас... Мы всё вернем, только выкупи долю обратно! Нам жить негде! Вадик компьютер продал за бесценок, чтобы только в общагу съехать, но там места нет...
— Не мечи бисер перед свиньями, мама, — сказала я, вспоминая поговорку, которую когда-то любила бабушка. — Я метала этот бисер пятнадцать лет. Хватит. Теперь я живу для себя.
Я положила трубку и посмотрела на строящийся дом за окном. В нем, на третьем этаже, уже была застеклена моя будущая квартира. Маленькая, всего двадцать метров, но там не было места для паразитов.
Там была только я. Моя тишина. И мои честно заработанные деньги, которые больше никто не посмеет тронуть.
Я достала из сумки новую банковскую карту. Она была девственно чистой, без единой царапины. Я провела по ней пальцем, чувствуя приятный холод пластика.
Свою карту я больше никому не даю. Никогда.
А вы бы смогли так жестко обойтись с родной матерью и братом, если бы они предали ваше доверие?