Если бы Леонардо и Микеланджело встретились в баре
Представим вечер без дат и эпох, полутемный бар, деревянная стойка, тихий гул разговоров. И где-то между бокалами и дымом — Леонардо да Винчи и Микеланджело. Они жили в одно время, работали в одних городах и прекрасно знали, кто сидит напротив, поэтому разговор был бы сложным.
Леонардо пришёл бы первым. Он выбрал бы место так, чтобы свет падал под правильным углом, с уточняющими вопросами заказал бы напиток и, пока ждал, разглядывал бы свое отражение в стекле, не из тщеславия, а из любопытства как всё устроено: форма, человек, мир. Он интроверт живописи — наблюдать, собирать, складывать внутри себя сложную конструкцию смыслов.
Микеланджело вошёл бы резко, будто бар — это продолжение его личной мастерской. Он сел бы тяжело, заказал красное вино и пил так, как люди, привыкшие выкладываться до конца. Он экстраверт не по характеру, а по силе присутствия: его невозможно не заметить, потому что он всегда занимает больше пространства, чем отведено.
Они оба — про тело. Но первый про контроль, баланс и точность, как в пилатесе, а другой про нагрузку, предел и преодоление как в кроссфите.
Леонардо как лыжник, который сначала изучает склон, читает рельеф, думает о ветре и траектории, а уже потом едет. Микеланджело как сноубордист, который уже летит вниз, потому что внутри распирает движение, и его невозможно остановить.
Леонардо как шопоголик собирает всё: анатомию, механику, живопись, философию, полёт птиц, течение воды. Его живопись как аккуратная коллекция наблюдений, где каждый нюанс важен. Микеланджело — скряга формы. Он выбирает что-то одно и выжимает из него максимум: из тела, из напряжения, из жеста.
Они оба разговаривали бы об одном и том же — о человеке. Просто Леонардо спрашивал бы мягко, почти шёпотом: кто ты, как ты устроен, что у тебя внутри?
А Микеланджело громко и с напором: выдержишь ли ты это знание?
И к концу вечера разговор все равно бы выдохся, не потому что сказать нечего, а наоборот, потому что слишком многое между строк. Леонардо допил бы свой сложный напиток, аккуратно сложил бы салфетку с набросками, что-то, что он потом будет долго крутить в голове. Он встал бы первым, чуть улыбнулся, загадочно и будто немного не до конца, и искренне сказал бы: «Думаю, это интересный вечер».
Микеланджело остался бы сидеть еще на минуту. Он не любит уходить первым. Он посмотрел бы вслед и нахмурился, не от злости, а от напряжения, которое всегда появляется рядом с чужим гением. Потом залпом бы допил вино, резко отставил бокал и тоже поднялся, буркнув: «Слишком много думает».
А на следующий день один написал бы «какую-то бабу с каким-то тушканчиком». Другой — поднялся бы под потолок капеллы, чтоб распилить мозг человека.
Про обе эти картины, «Дама с горностаем» и «Сотворение мира» — в следующий постах…
#известныйхудожник
