Глава 9
Встретились в условленном месте ровно в 19:40. Ника вышла из такси — строгая, в узком чёрном платье до середины икры, с волосами, собранными в тугой узел. Ни одной лишней детали. Она выглядела как идеально составленный отчёт. Только тени под глазами выдавали усталость.
— Маску надеть готова? — спросил Саня, окидывая её беглым взглядом. Врачебным. Никаких намёков на «собственнический» интерес.
— Готова. Твоя мать коллекционирует фарфор. Надёжный, небьющийся. — Она убрала невидимую соринку с рукава. — Я поняла метафору. Не рассыплюсь.
— Не стоит её недооценивать. Она будет искать трещины.
— Все ищут трещины. Моя работа — их замечать и латать. Поехали.
Пока шли молчали. Напряжение было другого рода, нежели перед визитом к тёте. Там был тяжёлый, сладкий угар. Здесь — предчувствие, холодной инспекции.
«Калина» встретила их сдержанным шиком: тёмное дерево, приглушённый свет, тихий звон хрусталя. Мать, Елена Викторовна Гордеева, уже ждала за столиком у окна. Она была воплощением элегантной строгости: седые волосы уложены безупречно, жемчужная нить, взгляд, который, казалось, мог видеть не только вглубь, но и насквозь.
Представились сухо, по-деловому. Рукопожатие у Елены Викторовны было лёгким, но твёрдым.
— Вероника. Наконец-то. Александр так мало рассказывает. Только и слышу — «реставратор книг». Звучит поэтично.
Ужин начался. Вопросы текли плавно, как дорогое вино. Каждое — с острым подтекстом.
— Значит, ваша семья связана с антиквариатом? — «Нет ли богемной несерьёзности?»
— А как вы смотрите на совмещение карьеры и семьи, Вероника? — «Вы не помешаете моему сыну?»
— Интересно, а что привлекает вас в такой… кропотливой работе? Не скучно? — «Вы достаточно амбициозны для него?»
Ника отвечала. Точно, сжато, без лишних эмоций. Говорила о химии старых чернил, о структурном анализе бумаги, о том, что реставрация — это «скорее наука, чем искусство». Она намеренно использовала сухой, почти технический язык, на котором говорил бы он. Саня ловил себя на мысли, что слушает с профессиональным интересом. Она играла не влюблённую невесту. Она играла его коллегу. И играла блестяще.
Но Елена Викторовна не сдавалась.
— Вы, наверное, очень терпеливы, — заметила она, отломив крохотный кусочек хлеба. — Чтобы сидеть часами над одной страницей. Александр тоже терпелив. Но в другом. Он терпелив к людям ровно до тех пор, пока они не начинают угрожать целостности системы. Он ненавидит хаос.
Это был прямой выстрел. Саня почувствовал, как напрягся.
— Я тоже не люблю хаос, — парировала Ника, не моргнув глазом. — В моей работе он называется «деструкцией». И с ним не сосуществуют. Его либо останавливают, либо констатируют потерю. Третьего не дано.
Елена Викторовна на мгновение задержала на ней взгляд, и в её глазах мелькнуло что-то — не одобрение, но уважение к сильному ходу.
— Здравая позиция, — кивнула она. — Сашенька, а ты не боишься, что такая… одержимость делом оставит мало места для чего-то ещё? Для спонтанности, например?
Саня почувствовал, как Ника под столом слегка касается его ноги носком туфли. Сигнал: «Внимание, ловушка».
— Спонтанность — это неконтролируемая переменная, мама, — сказал он ровным тоном. — Я предпочитаю прогнозируемый результат. Как и Вероника. Наверное, в этом мы и совпали.
Ложь вышла гладкой, как отполированный фарфор. Но после этих слов в воздухе что-то изменилось. Обе женщины — мать и та, что играла роль его девушки — смотрели на него. Одна — оценивая, насколько он соответствует её ожиданиям. Другая — насколько он соответствует их общей лжи. И в этом двойном взгляде он почувствовал невероятную, давящую усталость.
Оставшуюся часть ужина он провёл на автопилоте, поддерживая разговор. Мать, казалось, удовлетворилась. Она даже улыбнулась один раз, заметив, как Ника поправила салфетку ровно параллельно краю стола. «Аккуратная», — сказала она. Это было высшей похвалой в её устах.
Когда они наконец вышли на прохладный воздух, дверь ресторана закрылась за ними с мягким щелчком, отсекая мир фарфоровой безупречности.
Первые тридцать секунд они шли молча. Потом Ника, не глядя на него, выдохнула:
— Боже, как же это выматывает.
— Ты справилась блестяще, — сказал он, и в его голосе не было лести. Констатация факта.
— Я ненавидела каждую секунду. Особенно когда она сказала про твоё терпение. И про хаос. — Ника резко остановилась, повернувшись к нему. В её глазах, наконец-то, прорвалось наружу то, что она так тщательно скрывала весь вечер: ярость. — Мы же и есть хаос, Саня. Мы — живой, дышащий бардак, который они так хотят упаковать в красивую обёртку! Мы лжём им в лицо, и они нам аплодируют!
— Это был план, — холодно напомнил он, чувствуя, как его собственная усталость перерастает в раздражение. — Контролируемый. Ты сама на это согласилась.
— Контролируемый? — она горько рассмеялась. — Ты видел её взгляд? Она не проверяла твою «девушку», Саня. Она инспектировала будущую мать своих внуков! Она оценивала породу! А мы… мы просто два циника, которые заигрались в опасную игру, где призы — наши же жизни!
— Никто не заставляет тебя играть! — выпалил он, повышая голос. Холодная сдержанность рухнула. — Можешь всё прекратить прямо сейчас! Позвони тёте, скажи, что я тебе изменил с медсестрой! Что я оказался социопатом! Освободи себя!
— А ты? Освободишь себя? Скажешь маме, что я оказалась ненормальной, которая клеит старые книги и матерится в голос? — она встала перед ним, её лицо было искажено гневом. — Ты не сделаешь этого. Потому что тогда вся эта комедия была напрасной! И ты останешься один на один с её следующим кандидатом! Ты боишься этого больше, чем продолжая врать мне в глаза!
Они стояли посреди пустынной ночной набережной, смотря друг на друга как враги. Всё накопленное за неделю напряжение — ложь, необходимость, эта душная близость под прицелом чужих глаз — вырвалось наружу в чистом, неконтролируемом гневе.
— Ты ничего не понимаешь! — его голос сорвался, потеряв всю свою хирургическую точность.
— Я понимаю, что мы оба трусы! — крикнула она в ответ. — Играем во взрослых, а сами заперлись в этой дурацкой, детской лжи!
Следующее мгновение стёрло всё. Не было мысли. Не было расчёта. Была только кипящая ярость, белый шум в ушах и невыносимая близость её лица, её губ, с которых сорвались эти слова.
Он не поцеловал её. Он налетел на неё. Руки сами впились в её плечи, притягивая к себе. Она не отпрянула — она встретила его с той же яростной силой. Их губы столкнулись в жестоком, почти болезненном соприкосновении. Это не было нежностью. Это было сражением. Попыткой заглушить, пересилить, заставить замолчать — и себя, и её. В нём была ярость, отчаяние и дикое, первобытное облегчение от того, что хоть что-то наконец стало реальным в этом море лжи.
Поцелуй длился несколько вечных секунд. Потом они разом оторвались друг от друга, отшатнувшись, как от удара током. Дышали неровно, смотря в глаза, полные шока, гнева и неподдельного, животного ужаса от того, что только что произошло.
Набережная была тиха. Где-то вдалеке гудел мотор катера. А они стояли, разделенные сантиметрами, которые теперь казались непреодолимой пропастью.
Всё было разрушено. Их холодный план, их циничный альянс, их контроль. Осталось только это — обжигающее, стыдное, неоспоримое доказательство того, что игра закончилась. А что началось — они не знали. И боялись узнать.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой телеграмм канал🫶