Глава 6: Всем нравится сильная
Женская консультация на Ключевой улице пахла дезинфекцией, дешёвым кофе из автомата и невысказанными страхами. Марта сидела на жёстком пластиковом стуле в очереди, сжимая в руках обменную карту и папку с анализами. Вокруг — мир, в котором она теперь была чужой. Пары: он — с озабоченным видом держит её сумку, она — с таинственной, немного горделивой улыбкой водит ладонью по едва заметному животику. Одна девушка лет двадцати, вся в слезах, а рядом мама, гладящая её по спине и что-то шепчущая утешительное. И она, Марта. Тридцать три года. Одна.
«Следующая, Иванова!»
Она вошла в кабинет. Врач, женщина лет пятидесяти с усталыми, но добрыми глазами, взглянула на неё поверх очков.
— Садитесь. Первый раз у нас? Данные… — она пробежалась взглядом по карте. — Марта Сергеевна. Беременность… 9 недель. Всё ясно. Где папа? В графе не заполнено.
Вопрос прозвучал не как допрос, а как рутина. Но от него Марту словно ударило током.
— Его нет, — коротко сказала она, глядя куда-то в сторону запылённого кактуса на подоконнике.
Врач кивнула, не меняясь в лице. Видела, наверное, всякое.
— Понятно. Будем заполнять без него. Ложитесь на кушетку, посмотрим малыша.
Холодный гель, датчик, монитор. И вот оно — маленькое, серое пятнышко в черной пустоте. И внутри него — мигающая, быстрая, как крыло колибри, точка. Сердцебиение.
— Вот ваш малыш. Всего один, слава богу. Сердце бьётся отлично. Развивается хорошо для своего срока, — врач улыбнулась, и это была первая настоящая улыбка, которую Марта видела за последний месяц. — Поздравляю, мамочка.
«Мамочка». Слово ударило в самое нутро, сжав горло комом. Она смотрела на эту мигающую точку, на это крошечное существо, которое уже было, которое жило и боролось за жизнь внутри неё, не спрашивая разрешения. И в этот момент страх отступил. Ненадолго, но отступил. Его сменило что-то тихое и невероятно твёрдое. Решение. Не её решение. Решение инстинкта, древнего, как мир.
— Спасибо, — хрипло сказала Марта, вытирая гель с живота.
Потом были бесконечные коридоры: кровь из вены, моча, кардиограмма, терапевт, стоматолог. Она ходила одна, заполняла бумаги одна, слушала инструкции одна. Вокруг неё кипела жизнь других пар, доносились обрывки разговоров: «Он хочет сына», «Мы уже имя выбираем», «Свекровь говорит, надо борщ есть, чтобы молоко было». Её молчаливое одиночество было таким громким на их фоне, что она физически чувствовала на себе взгляды — любопытные, жалеющие, осуждающие.
Выйдя на улицу, она вдохнула полной грудью холодный воздух. В сумке лежала обменная карта — её первый официальный документ, связывающий её с этим новым существом. Она достала телефон. Последнее сообщение от Леона было две недели назад: «Марта, дай мне время. Я не могу сейчас». Больше ничего.
Она пролистала контакты. Подруга Алина. Стоило позвонить? Представить этот разговор: «Привет, я беременна. Нет, папы нет. Да, от того самого. Да, я дура». Она представила поток советов, причитаний, завуалированного осуждения: «Я же говорила, что он ненадёжный!» Нет. Не сейчас. Не ей.
Мама. Сказать маме? Представить её испуганные глаза, новую волну тревоги за дочь, которую и так едва держали на плаву лекарства и забота. Нельзя. Не сейчас.
Она была в полной, абсолютной изоляции. Как космонавт, отстыкованный от корабля в безвоздушном пространстве. Только вместо звёзд — серые панельные дома Ладограда, а вместо скафандра — её собственное тело, которое теперь стало одновременно и убежищем, и ловушкой.
Она зашла в «Проддом» купить гречки и яблок. Кассирша, женщина с синими тенями на веках, бросила на её пустой живот равнодушный взгляд.
— Сумку будете? Пять рублей.
Марта расплатилась, взяла пакет. Он был тяжёлым. Как и всё теперь. Она шла домой, и в голове крутилась одна и та же мысль, навязчивая и стыдная: «Я и правда больше никому не нужна?»
Но потом рука сама потянулась к животу, ещё плоскому, ничем не выдающему тайну. И она вспомнила ту мигающую точку на экране. Маленькое, упрямое сердце, которое билось. Только для неё. Пока только для неё.
«Нет, — тихо сказала она себе, поднимаясь по тёмной лестнице в свою квартиру. — Ты нужна. Ему. Или ей. И этого пока достаточно».
Она включила свет в пустой, чистой квартире. Поставила гречку в шкаф, яблоки в вазу. Действия были простыми, бытовыми. Но каждое из них теперь было кирпичиком в новом мире. Мире, где будет она. И ребёнок. Мир для двоих. Страшный, непредсказуемый, но ЕЁ.
Сильной быть было невыносимо тяжело. Но слабой — было смерти подобно. Выбора не было.
Когда вся кровь внутри головы
Боль была вселенной. Белой, огненной, пульсирующей вселенной, в которой не осталось ничего, кроме Марты и этого чудовищного, разрывающего её надвое спазма. Она лежала на холодной кафельной плитке ванной комнаты, прижавшись лбом к прохладной поверхности, и пыталась дышать, как учили на курсах. «Вдох-выдох, как собачка». Но получалось только хрипеть.
Схватки начались ночью, на две недели раньше срока. Сначала просто тянуло поясницу, потом стало хватать живот с такой силой, что она скручивалась калачиком. Она звонила в «скорую». Дежурный голос спросил: «Есть ли кто-то с вами?» — «Нет». — «Одну не оставляем. Вызывайте такси, везите сами вещи».
Таксист, хмурый мужчина, увидев её состояние, помог донести сумку до машины и всю дорогу молчал, только поглядывал в зеркало с нескрываемым ужасом. В приёмном покое роддома её встретила акушерка с лицом, как у бульдога.
— Документы. Обменная карта. Паспорт. Где муж? — отчеканила она.
— Его нет, — простонала Марта, сквозь новый накатывающий вал боли.
Акушерка хмыкнула, но больше не спрашивала.
Потом были бесконечные коридоры, кресло на осмотре, холодные пальцы врача, слова: «Раскрытие четыре пальца. Везите в предродовую».
Предродовая палата. Белая. Следы ржавчины под раковиной. Окно с решёткой. И боль. Боль, которая отнимала разум, стирала личность, превращала её в животное, зажатое в капкан. Она кричала. Сначала тихо, потом громче. И понимала, что её крики — единственные звуки в этой палате. Никто не держал её за руку. Никто не вытирал лоб. Никто не шептал: «Ты молодец, всё хорошо».
Акушерка заходила, смотрела на монитор, щупала живот.
— Кричите тише, нервы всем портите. Рожаете первого, будет долго.
Долго. Вечность. Время распалось на промежутки между схватками. Каждая из них была маленькой смертью. В одну из таких передышек, когда она лежала, вся мокрая от пота, смотря в грязный потолок, она вдруг ясно, с леденящей простотой, поняла: Леона здесь нет. Он не придёт. Не позвонит. Не спросит. Его нет. Вообще. Он выбрал не быть здесь. Сознательно. Окончательно.
И от этой мысли стало не больно. Стало пусто. Как будто последняя связь с прежним миром, хлипкий мостик надежды, рухнул. И она осталась на этом берегу одна. Совершенно одна.
Потом потуги. Её перевезли в родзал. Яркий свет, металлический блеск инструментов.
— Тужьтесь! Давайте-давайте, не сачкуйте! Вижу головку!
Голоса были чужими, резкими, но теперь они были её единственными проводниками в этом аду. Она цеплялась за них, как утопающий за соломинку.
— Тужьтесь! Сильнее! Вдох и тужьтесь на выдохе!
Вся кровь, казалось, собралась у неё в голове, лицо распухло, в глазах лопались капилляры. Она не могла. Ещё чуть-чуть — и она умрёт. Так и не увидев.
— Сейчас! Ещё раз! Последний рывок!
Она собрала все силы, все обиды, всю ярость, всю оставшуюся в ней волю к жизни в один последний, немыслимый рывок. И почувствовала, как что-то огромное, невыносимое выскальзывает из неё. И сразу — тишина. Пустота. Истерическая, оглушительная тишина.
А потом — крик. Тонкий, пронзительный, яростный.
— Мальчик, — сказал чей-то голос. — Здоровый. Три килограмма семьсот.
Ей положили на живот что-то тёплое, скользкое, пульсирующее. Она подняла голову. И увидела Его. Личико, сморщенное, как у старого мудреца, в крови и белой смазке. Он кричал, сжав крошечные кулачки, и его ротик был идеальным бантиком. Он был самым прекрасным и самым жутким существом, которое она когда-либо видела. ЕЁ существом.
Акушерка что-то говорила про плаценту, про швы, но Марта уже не слышала. Она смотрела на этого крошечного человека, этого Яна (имя пришло само, ещё месяц назад, и она знала — если мальчик, то Ян). И плакала. Беззвучно, истекая слезами, в которых смешалась вся боль, весь ужас, всё одиночество и… невероятное, всепоглощающее облегчение. Он был здесь. Живой. И он был её.
Его забрали, чтобы обработать, взвесить, запеленать. Её зашивали. Было больно, но это была уже другая боль — острая, чёткая, конечная.
Потом её перевезли в послеродовую палату. На соседней кровати лежала девушка, рядом сидел счастливый, растерянный муж, они перешёптывались, глядя на свёрток в прозрачной колыбельке. Марта отвернулась к стене.
Через час медсестра привезла и её свёрток. Положила рядом.
— Кормить будете? Молоко есть?
— Да, — прошептала Марта.
Она взяла его на руки, осторожно, боясь сломать. Он был лёгким и невероятно тяжёлым одновременно. Он спал. Его дыхание было поверхностным, быстрым. Она развернула уголок одеяла, чтобы увидеть личико. И снова сжало горло.
Его глаза. Когда он, наконец, открыл их, чтобы впервые взглянуть на этот чужой мир, Марта замерла. Они были серыми. Чистыми, светлыми, мудрыми. Точь-в-точь как у Леона.
В её сыне навсегда осталась метка того, кто отказался от него. Отпечаток предательства, вписанный прямо в радужную оболочку. Она смотрела в эти глаза и видела в них боль, которую только что пережила, и одиночество, которое ждало их впереди. И бесконечную, слепую доверчивость ко всему миру, в котором он теперь оказался.
Она прижала его к груди, к тому месту, где ещё час назад билось только её собственное, израненное сердце. Теперь их было два.
— Всё в порядке, — прошептала она ему, целуя макушку, пахнущую жизнью и чем-то космическим. — Я здесь. Я никуда не денусь. Никогда.
И это была единственная клятва в её жизни, в которой она не сомневалась ни на секунду. Потому что это была не клятва любви. Это была клятва выживания. На двоих.
Конец 6 главы.
Продолжение следует…