Я не собиралась. Клянусь, я не планировала этого падения. Но земля ушла из-под ног тихо, как осенний лист, и я рухнула. В него. В мужчину, который был старше меня на пятнадцать лет и носил на безымянном пальце бледный след от кольца, который я тогда, в начале, упорно не желала замечать.
Его звали Марк. Не Саша, не Александр — Марк. Имя, от которого веяло холодком гранита и запахом старых книг. Мы встретились в университетской библиотеке, не в кофейне. Он стоял у стеллажа с философией, длинными пальцами перебирая корешки, а я искала томик Хемингуэя для реферата. Наши взгляды столкнулись не над чашкой кофе, а над строкой Камю, которую он пробормотал себе под нос, а я невольно продолжила вслух. Он медленно обернулся, и его глаза за толстыми стеклами очков изучали меня не как студентку, а как загадку, которую стоит разгадать.
«Вы прочитали «Падение»?» — спросил он, и его голос был таким, каким должен быть звук мысли: низким, бархатным, без суеты. Я лишь кивнула, не в силах вымолвить слово. Так началось наше «мы», которого на самом деле никогда не существовало.
Марк был не просто профессором. Он был тем, кто умел слушать тишину между словами. Наши «свидания» были походами в закрытые архивы, где пахло пылью и временем, прогулками по ночному городу, когда он рассказывал историю каждого встречного моста. Он говорил со мной как с равной, и в этом был самый опасный наркотик. Он не сюсюкал, не учил жизни — он делился миром. А я, двадцатилетняя, жаждущая не лайков, а смыслов, пила каждое его слово. Я влюблялась не в возраст, а в целую вселенную, которая открывалась за его спокойным взглядом.
Однажды, когда мы сидели на пустой лекционной скамье под раскидистым дубом, я спросила, опустив глаза:
— Марк, а что скажут люди? Твой деканат, коллеги... твоя...
Я не договорила. «Жена» было словом-призраком, которое висело между нами, но которого мы оба игнорировали.
Он взял мою руку, и его ладонь была теплой и сухой.
— Лера, люди говорят то, что им удобно. Есть только реальность двух людей, которые нашли друг друга. Все остальное — фон.
И я поверила. Поверила в эту выстроенную им реальность, где он — уставший от формальностей гений, а я — его откровение, его тихая гавань. Он никогда не давал обещаний вслух, но каждым своим жестом, каждым «случайным» подарком в виде редкой книги, каждым защищающим взглядом, он выстраивал стены этого иллюзорного замка. «Ты — мое настоящее», — говорил он, и я верила, что «настоящее» автоматически отменяет прошлое.
Но замки из воздуха рушатся от первого дуновения правды.
Он стал отдаляться. Смс приходили реже, встречи срывались. «Готовлю публикацию», «завал на кафедре», «болит голова». Его отговорки были такими же утонченными, как и он сам. Тревога во мне кричала, но я затыкала ее его же словами: «Не надумывай, просто устал».
День, когда рухнуло все, был днем моего рождения. Он забыл. Не поздравил. А я, с глупым, наивным сердцем, испекла тот самый яблочный штрудель, рецепт которого он когда-то с таким смехом мне диктовал, и понесла ему — «сюрпризом». Мне виделся наш вечер: его изумление, смущенная улыбка, свечи.
Дверь открыла она. Женщина моего возраста, даже чуть моложе, в дорогом, но уютном домашнем халате. У нее были добрые, немного уставшие глаза и запах печенья из кухни.
— Здравствуйте! Вы к Марку? — спросила она жизнерадостно. — Он в кабинете, что-то зачитался. Вы, наверное, его студентка? Заходите, у нас как раз чай.
Мир не пошел черными пятнами. Он стал неестественно четким, гиперреалистичным. Я видела каждую морщинку на держателе для зонтов, каждую пылинку на паркете в их прихожей. Видела семейные фото на тумбе: они на лыжах, они с ребенком на руках... Ребенком. О котором он тоже никогда не говорил.
Он вышел. Увидел меня с пирогом, увидел мои глаза, полные крушащегося мира, и увидел свою жену. И на его лице не было ни ужаса, ни даже вины. Была лишь раздраженная, тяжелая усталость. Усталость человека, которого поймали на утомительной, но привычной лжи.
— Лера... — начал он, отводя меня в сторону, пока жена исчезла на кухне. — Я собирался все объяснить. У меня не было выбора. Семья... Ты же понимаешь, это сложно.
— Что именно я должна понимать, Марк? — мой голос звучал чужим и страшно спокойным. — Что я была твоим интеллектуальным хобби? Тихим побегом от быта? Ты построил мне целый мир и забыл сказать, что он стоит на территории другого государства. Под названием «Семья».
Я не стала кричать. Не бросила пирог. Я просто поставила его на ту самую тумбу, рядом с их счастливыми фото. Этот штрудель стал моим немым укором, моим прощанием и моим надгробием нашей «настоящей» реальности.
Прошло полгода. Иногда я вижу его в коридорах альма-матер. Он снова становится профессором Марком, строгим и недосягаемым. Мы делаем вид, что мы — чужие. И мы ими и стали.
А по ночам я задаю себе не вопрос «что было настоящим?». Я знаю, что настоящей была моя боль, моя искренность, мое доверие. Настоящей была его ложь, его трусость и его комфортная двойная жизнь.
Теперь я спрашиваю себя другое: как отличить вселенную, которую тебе дарят, от красивой, но тесной клетки, которую для тебя построили? И самый горький ответ, который у меня есть: часто — только наощупь, уже ударившись о невидимые прутья.