Продолжение главы Кали
Он проснулся и, не открывая глаза, слушая, как закипает чайник, воображал опять эту картину, вспоминая о том, что бескрайнее море, которое он увидел, было так печально.
Открыв глаза, герой увидел, что комната наполнена сине-сиреневым светом сумерек.
После чая с пирожками он собрался, принял свой наркотик и взял немного с собой, и они отправились на вечеринку. Анна в этот вечер была одета в длинное строгое темно-синее платье, а волосы ее были забраны в высокую прическу. И, когда они ехали в такси, он подумал о том, что Анна выглядит не так, как раньше, и напоминает одинокую и очень образованную молодую женщину из приличной семьи.
Вечеринка была самой обычной. А. опасался встретить здесь Пола, но его не было. Присутствовала Брижит. Его пригласили к разговору об экспрессионизме. А. долго и увлеченно спорил с пожилым искусствоведом, которого прежде не встречал, не обратив внимания на его молодую жену. Разговор перекинулся на американскую живопись двадцатого века. К их разговору присоединился другой художник лет сорока, похожий скорее на телеведущего популярного шоу, но быстро стушевался, так как эксцентрический искусствовед высмеял одну его фразу. Потом этот художник опять заговорил с А., смотрел завистливо и всячески пытался найти повод познакомиться ближе и снова встретиться, но А. ловко уклонялся. Был на этой вечеринке и солидный пожилой и скучный американец, купивший обе картины, где была изображена Захра. Он тихо поинтересовался у нашего героя, есть ли новые ню и просил позвать его в мастерскую, как только появится хоть одна картина с подобным сюжетом.
Под конец вечера Кристина Андерсон и несколько мужчин затеяли игру в карты, среди них был искусствовед, и он предложил нашему художнику присоединиться и пообещал за три минуты объяснить правила безлимитного техасского холдема. Так как А. все же знал порядок возрастания значимости карточных комбинаций, то разобрался в игре даже быстрее, чем от него ожидали. Играли на деньги, но мелкие: десять долларов - минимальная ставка. До этого момента А. никогда не играл в покер, поэтому никто не удивился тому, что он сразу же собрал каре (на префлопе к нему пришли два короля, третий появился на терне, и четвертый на ривере). Затем он собрал червовый флэш, у искусствоведа тоже был флэш, но ниже, чем у А. Затем он собрал сет десяток на флопе и с ним одержал третью подряд победу.
- Вот что значит - быть фаворитом судьбы, - смеясь, сказала Брижит Голденроуз, обращаясь к Анне, которая стояла рядом с ней и весело улыбалась.
После этого А. собрал фулхауз на королях и тузах.
- С вами невозможно играть, - сказал искусствовед.
Все смеялись, в том числе и А. Кристина смотрела на него почему-то печально, хоть и смеялась.
- Если вам повезет и в следующий раз, то я поверю в мистическое, - сказал один из игроков, молчаливый худой человек с большими синими глазами (он по профессии был режиссером-документалистом, и несколько лет спустя снял фильм о жизни А.).
И он нисколько не удивился тому, что после фулхауза А. собрал роял стрит флэш. Тогда наш герой понял, что с покером следует закончить, и, забрав свой выигрыш (чуть больше тысячи долларов), весело попрощался со всеми и отправился домой.
В такси они с Анной смеялись по поводу выигранных денег, а потом она внезапно пожаловалась ему на то, что они так редко теперь проводят вместе время.
- Почему обязательно нужно так много работать? - спросила она, - Каждый день!..
- Мне так нравится, - ответил он, - Как твоя работа с моделями Джулиано?
- Каждый день выбираю! - сказала Анна, - Смотрю базы модельных агентств в России и странах… где по-русски говорят…
Когда они поднялись в квартиру, то А. первым делом достал и принял свой кокаин, затем сделал себе виски со льдом, Анна сняла туфли на ходу, направляясь в спальню и, когда он проходил мимо распахнутой двери со стаканом в руках, то увидел, как она сняла платье. Ему не хотелось оставаться с ней наедине, поэтому, оставив нетронутым свой напиток, он сказал, положив в карман брюк шнурок с ключами:
- Я пойду прогуляюсь…
И, не дожидаясь ее реакции, вышел.
Ночь была душной, впрочем, почти как и каждая летняя ночь на Манхэттене. Он добрался быстро до самой людной части Гринвича, где было сложно протиснуться сквозь галдящую толпу, и затерялся в ней, он зашел в битком набитый бар и, после некоторого ожидания у стойки, заказал себе космополитен, быстро выпил и вышел. Он достал сигарету и присел на высокое крыльцо одного из зданий, откуда открывался вид на заполненную людьми и желтыми сигналящими машинами узкую улицу.
Загорелая брюнетка на высоких каблуках в коричневом коротком и открытом платье вдруг очутилась перед ним и, глядя на него глазами с очень широкими зрачками, отчего ее глаза казались черными дырами, улыбаясь, спросила сигарету. (Она заметила его, находясь в застрявшем в пробке такси, и вышла, и направилась прямо к нему, но А. этого не видел.) Он протянул ей пачку сигарет и она стремительно опустилась на ступеньки рядом с ним, села очень близко, прикоснувшись плечом и коленом, и зажгла сигарету своей зажигалкой.
- Почему ты сидишь здесь один, когда все веселятся? - спросила она его с иронией в голосе и, не дожидаясь ответа, прибавила, - Хочешь пойти со мной?
- Нет, честно говоря, я не хочу, - ответил он как можно более мягко.
- Oh, surely you don’t want!.. - воскликнула она таким беззаботно-радостным голосом, будто только этого и ожидала и подошла для того, чтобы именно это услышать, а затем спросила с серьезным интересом в совершенно черных глазах, - Тебе скучно? Правильно?
- Не совсем, - ответил он.
- Ты не чувствуешь больше того, что чувствовал раньше? - спросила она.
- Нет, это тоже не верно, - сказал А.
- Ну давай, скажи мне все! - потребовала девушка, - Я хочу знать!... Мне ничего сейчас так не хочется, как это!..
Он достал из кармана кокаин и трубочку, попросил у нее зеркало, и они вместе приняли, не обращая внимания на прохожих, и, сделав глубокий вдох после, он почувствовал сладкий запах ее духов, смешанный с ночным воздухом Манхэттена.
- На самом деле, - сказал А., - я не думаю, что утратил любовь к жизни… Но я не хочу, чтобы отношения с женщинами стали для меня обыденным и скучным делом, и поэтому…
- That’s why you refuse!... - улыбнулась она, - И знаешь, это правильно! Серьезно! Нельзя без любви! I am completely serious! But I fell in love when I saw you!..
Ее улыбка делала ее лицо очень ярким и красивым, и голос ее был веселым, низким, легкомысленным, и ему казалось, что она вот-вот рассмеется и убежит. Он тоже улыбался, глядя на нее.
- Просто я часто влюбляюсь в мужчин! - продолжала она, - Я тот редкий тип женщины… я влюбляюсь моментально, но только длится это недолго!
Тут она все же засмеялась, но сквозь смех прибавила:
- У меня есть только один недостаток. Я даже вообразить себе не могу, понимаешь, как можно оставаться верной одному человеку! I am a dancer! Мне необходимо чувствовать страсть, иначе я просто… исчезну! Но мужчины такие… чувствительные! Сказать тебе, как я оказалась одна в пятничную ночь? Я пошла в клуб with my boyfriend, который старше меня на двадцать лет, и там я стала танцевать, и танцевала с молодым мужчиной, а мой бойфренд взял и ушел и оставил меня одну!.. И я уже давно… так давно… клялась самой себе, что не буду заводить никаких отношений! Деньги на хорошую жизнь у меня есть, с карьерой все прекрасно! Так зачем мне начинать отношения?! Но я все равно, глупая девочка, соглашаюсь на все, если мне скажут, что я самая красивая женщина на Манхэттене. Но я тебе вот что скажу - чтобы избежать разочарования, нужно проводить вместе только одну ночь, всего одну, и расставаться на рассвете.
- Все что ты сказала - верно, - согласился А., который все это время с удовольствием разглядывал ее лицо, - Но есть еще кое-что… В одном очень красивом и трагическом фильме главный герой говорит, обращаясь к маленькой девочке на языке, который она не понимает: великие истории любви… где ни одного поцелуя… потому они и великие… невыраженные чувства…
- О, это прекрасно! - томно сказала девушка, положив темноволосую голову на свою руку, которой упиралась в колени. - Это лучшие слова о любви, которые я когда-либо слышала… Знаешь, пойдем сейчас в танцевальный клуб… Ты пойдешь? Если нет, то мое сердце будет разбито…
- Пойдем, - ответил А.
- И я буду танцевать всю эту ночь... - сказала она, продолжая томно глядеть на него черными, как ночь, глазами.
Сев в такси, они быстро доехали (пробка рассосалась) до Нижнего Ист-Сайда (она назвала адрес конкретного клуба), и как только она зашла внутрь (где было очень много людей и убийственно громко звучала музыка), то стала танцевать.
А. сидел у бара, пил коктейли и наблюдал: незнакомка танцевала именно для него, часто бросая взгляд в его сторону, она танцевала в плотной толпе - то с одним, то с другим человеком, и с женщинами, и с мужчинами, иногда прикасаясь к партнеру всем телом, обнимая его. Движения ее были такими красивыми и естественными, и ее сильное молодое тело, казалось, не знает усталости, и все вокруг смотрели именно на нее, и всем было ясно, что она танцует лучше всех. Что это ее главный талант и главная страсть в жизни.
На исходе ночи они уехали из клуба. Ее квартира располагалась в Гринвиче. На рассвете он вспомнил о том, как она сказала, что нужно проводить вместе только одну ночь. Он услышал пение птиц за окном. Он чувствовал сильное желание заснуть, но все же через несколько минут встал, медленно оделся, глядя на обнаженное тело спящей танцовщицы.
Уходя, он накрыл ее тело белым покрывалом.
Он медленно брел по пустому туманному Гринвич-Виллиджу. Купил бутылку воды в дели, затем сел на траву под деревом в сквере и принял кокаина, так как ощущал такую сильную усталость, что наркотик нужен ему был просто для того, чтобы добраться до дома. Но при этом на такси ему ехать не хотелось (они призывно замедлялись, проезжая мимо).
И когда он уже подходил к дому, то невыносимо-болезненное воспоминание о том, как Мартин шел за ним тогда, но он не оглянулся, захватило его воображение и ему захотелось лечь на землю и забыть обо всем.
Его улица была пустынна, и златокудрый юноша не сидел на его крыльце, и никто не лежал в цветах и папоротниках, и птицы пели так же радостно, как и всегда, и травы благоухали, и небо светлело, и краски были яркими, и свежий ветер напоминал о близости океана. Жизнь прекрасна, восхитительна, жизнь - это вечный праздник, и все наполнено ослепительной красотой, и счастье покоится в каждом цветке и звуке птичьей песни, но исчезнувшая погибшая красота представляется нам самым большим сокровищем на свете, и трагедия заставляет почувствовать мучительное блаженство.
Тихо зайдя в квартиру, А. так же тихо пробрался в ванную, принял душ, переоделся, радуясь тому, что Анна спит так крепко, и лег рядом. И приснилось ему, как он спускается по узкой деревянной лестнице со второго на первый этаж собственного таунхауса, заставленного в светлых тонах мебелью и предметами, которые радовали его взгляд (особенно запомнилась ему делфтская ваза и еще - узор на обоях), и проходит к большому прямоугольному зеркалу в тонкой золоченой раме, но не видит там собственного отражения, и это кажется ему веселым и смешным, он оглядывается и видит Джулиано, который сидит, положив ногу на ногу и царственно раскинув руки, в светлом кресле под старинными часами без стрелок на циферблате, одетый во все черное, и с улыбкой смотрит на него.
Очнувшись, он, как всегда, прислушался - было тихо. Он встал и прошелся по квартире - Анна отсутствовала. Обдумывая увиденный сон, А. достал кокаин и, сидя в кресле на террасе, принял его, втянув блестящие дорожки с белого столика, затем он отыскал свой телефон и увидел там множество пропущенных звонков от Элизабет. Он позвонил ей, она настойчиво позвала прийти в гости, но он сказал, что не может, но пообещал, как договаривались, прийти в среду до начала вечеринки, а затем спросил, не появлялся ли Мартин, она ответила отрицательно, а затем заговорила о своем портрете - радостно сообщила, что все же хочет иметь его у себя, после чего А. закончил разговор, хоть она и просила поболтать еще.
Он сделал себе чая, закрутил косяк и, включив песню о смерти, вернулся в кресло на террасе. Яркое солнце, уже уплывающее к западу, освещало зеленый двор. И в этой песне ему мерещилась тайна, которую он так хотел понять. Загадка, которую ему необходимо было разгадать, но он не мог этого сделать. Он прослушал песню еще два раза подряд, принял душ и отправился в мастерскую.
Когда уже подходил к ней, то завернул в кофейный магазин за любимым латте, выпил его в мастерской, сидя на подоконнике, глядя на цветущие кусты и пушистого шмеля, который с низким гудением проплывал над раскрытыми розовыми лепестками. Затем отправился в соседнее кафе и съел там салат и выпил апельсиновый фрэш. Вернувшись в мастерскую, принял кокаина и в тишине (лишь тихие спокойные голоса прохожих доносились с Сэйнт Маркс, а вечное гудение Манхэттена он уже давно перестал слышать) стал работать над картиной кошки, и вскоре она появилась и улеглась на его подоконнике. Он пытался забыть обо всем.
Солнце меркло и холст уже был покрыт тонким слоем масляной краски - черный силуэт отдыхающей на кирпичном подоконнике у открытого окна на фоне залитых солнцем цветущих кустов, и героиня картины потянулась и исчезла среди зелени. И так резко он ощутил вдруг свое одиночество. Но с портрета на стене смотрел на него Мартин, который во сне сказал ему, что за все прощает.
Вдруг стук в дверь, но в следующую же секунду он понял, что Мартин никогда не стал бы стучать, и медленно подойдя к двери, недовольно распахнул ее - на ступеньках стояла Беатриче.
Она была одета в бледно-голубое платье с треугольным вырезом на груди, по краям выреза - вышивка, зеленый растительный орнамент, на ногах плетеные коричневые босоножки.
- Я не помешаю? - сказала она без какой-либо улыбки, и лицо ее было строгим, и голубые глаза прозрачно-холодными. - Ты здесь один?
- Нисколько, - быстро ответил А., но находился в полном замешательстве.
Он сделал шаг в сторону и пропустил ее внутрь мастерской, почувствовав еле-слышный запах будто выжженных солнцем волос. И прибавил:
- Моя модель только что ушла… Вот эта кошка.
И он указал на свой мольберт с незаконченной картиной. И Даша, взглянув на нее в тот момент, когда он сказал слово “кошка”, вдруг, словно помимо своей воли, засмеялась, и зазвенела в этом смехе чарующая красота ее молодости. Но смех был коротким, и лицо ее опять стало серьезным, она взглянула на него и сказала:
- Я думала, художники не показывают никому картины, которые в работе…
- Джулиано, по-моему, говорил, что ты делаешь скульптуры, - заметил А., - Художник художнику может показать. Да и вообще - кому захочет…Будешь что-нибудь пить? У меня есть много разных напитков.
- Нет, ничего, - ответила она. - Можешь завернуть сигарету с марихуаной? Я полюбила ее курить…
- Я как раз собирался, - сказал он и разместился в розовом кресле.
Даша внезапно увидела портрет Мартина на стене и, подойдя ближе, стала внимательно вглядываться.
- Нравится? - спросил А. голосом беззаботным и естественным, скрыв свой чрезвычайный интерес.
Она оглянулась и дико посмотрела на него.
- Мне не верится, что этот человек существует и может войти в эту комнату, - проговорила она на одном дыхании, мрачно, будто обвиняя.
Он ничего не ответил, а она продолжала, опять обратив взгляд к портрету:
- Это как у Оскара Уайльда - он вложил в этот портрет слишком много самого себя. Мне кажется, я не так сильно люблю красоту. И не могу быть художником.
Она опять взглянула на А. и прибавила с легкой иронией:
- Кстати, Джулиано говорил, что ты не любишь женское искусство… И считаешь, что женщины не должны стремиться быть... ни поэтами, ни художниками… Актерское мастерство ты все же считаешь приемлемым…
- Еще - танец… - со вздохом сказал А., зажигая косяк, - Но если уж говорить об этом, то Фрида…
Стоило ему произнести это имя и еле-заметный румянец появился на щеках Беатриче.
- Она... - продолжал А., передав ей дымящийся косяк, - Ее картины нельзя сравнивать с картинами… того же Модильяни… или любого другого… Так же нельзя сравнивать Цветаеву с Блоком. Но Ахматову с Цветаевой можно сравнить, но сказать, кто из них лучше, совершенно невозможно. Мужчин можно сравнивать и говорить - Модильяни лучше Пикассо, Блок лучше Гумилева, лучше Маяковского, лучше Есенина… Они сами это знали. Так же и Пикассо знал, что Моди лучше. И сам Моди знал. А Фриде, как я понимаю, было все равно, она просто никогда не задумывалась об этом. Так же и наши великие поэтессы - они не соперничали между собой.
- Забавная речь, - с холодной улыбкой сказала Беатриче и вернула ему косяк.
- Этот дух соперничества... - продолжал художник, не обратив внешне внимания на ее слова, но при этом оценил их, - Именно он и заставляет нас стремиться к совершенству.
- Мне всегда казалось, что художник стремится показать людям красоту, выразить красоту своей души, - строго сказала она.
Он улыбнулся ей и ответил:
- Мир полон красоты, зачем ее показывать?.. Зачем писать вот эти тюльпаны? Мне-то кажется, что мы все пишем картины исключительно для себя, можно было бы никому их не показывать, но мы не можем удержаться, конечно… А на счет красоты души… Мы скорее демонстрируем свои болезни… Конечно, я не имею в виду женщин-художников, как Фрида…
Повисла пауза. Он опять передал ей косяк, а сам отправился делать себе виски со льдом, а Даша стала разглядывать остальные его картины.
- Джулиано ведь не знает того, что ты здесь? - спросил А. утвердительно и спокойно.
Она оглянулась на него и сказала голосом, в котором прозвучала обида и отчаяние:
- Джулиано никуда меня не пускает!.. Я пришла потому, что мне нужно с кем-нибудь поговорить!..
- О чем? - спросил А. и сел обратно в кресло.
Она стояла у колонны, и в ее пальцах дымился позабытый косяк.
- Я воображала какой-то философский разговор о чувствах… - ответила она и голос ее чуть-чуть дрожал от волнения.
И герой понял вдруг, что Беатриче находится в каком-то ужасном состоянии, как будто немного сошла с ума.
- Например… Я хотела спросить,.. - сказала Беатриче, - Тебе не кажется, что кто-то как будто смеется над нами?... Над людьми, над всеми людьми? Я имею в виду… если днем и ночью о чем-нибудь мечтать… даже нет… достаточно просто подумать об этом всего один раз - и это обязательно сбудется, каким бы несбыточным не казалось… вопрос лишь во времени…
- Да, - сказал художник, - Так и есть.
Беатриче кивнула и продолжила:
- Когда у меня была мечта, и она казалась мне несбыточной - я была самым счастливым человеком на свете!.. Это правда. Но понимаю я это только теперь. Тогда мне казалось, что я ужасно страдаю. С тобой такого не было?
- Я думаю, что нет, - ответил он.
- Ну это и не важно!.. - быстро проговорила Беатриче, и глаза ее светились ярким светло-синим цветом, она смотрела прямо на А., - Скажи мне другое… Почему нельзя любить человека и быть с ним счастливым? Почему история любви всегда должна быть трагической и заканчиваться смертью?
- Я бы с удовольствием ответил тебе, если бы мог, - улыбнулся А., встал с кресла, подошел к ней и забрал из ее пальцев косяк.
- Но мы оба знаем, что это так? - уточнила она очень серьезным голосом.
- Конечно.
- Смертью или расставанием. Что одно и то же. Но неужели тебе не жаль всех этих твоих моделей? Они ведь лишаются надежды и после встречи с тобой они уже не могут больше ни о чем мечтать…
- Как ни странно, - ответил А. и потянулся за марихуаной, чтобы крутить новый косяк, - Мне совсем не жаль ни одну из них… Что мешает им любить меня на расстоянии?
- Да, я понимаю. И я согласна, - холодно сказала она, - Все же мне почему-то их жаль. Я часто рассматриваю коллекцию Джулиано. Даже если все они до сих пор живы, то это то же самое, что если бы они были мертвы, правильно? Я понимаю, что означают его слова. Как ты думаешь… вот например та девушка, которую я видела на выставке, про которую рассказывала Анна…
- Захра… - подсказал он ее имя.
- Эта Захра ведь теперь ненавидит тебя, да? Я уверена в этом. Я хотела бы ошибиться. Но ведь так?
- Я не знаю, возможно, скорее всего, - грустно и мрачно ответил художник.
- Так же и все из коллекции стали ненавидеть Джулиано. Но тот, кто действительно любит, он ведь не рассчитывает на взаимность! Я это точно знаю. Значит, ни одна из них никогда не любила Джулиано. И он не любил ни одну из них. И меня он не любит тоже, потому что, если я исчезну, он забудет обо мне и найдет другую. Но самое главное - то, что я не люблю никого. Мне это очень ясно стало теперь. Я уже несколько дней живу с этой мыслью, все эти дни у него. Это ужасная мысль. Но еще ужаснее было бы уверять себя в том, что я кого-то люблю. Это безумие. А мне очень хочется остаться в своем уме. Ты меня понимаешь?
Она вдруг взглянула на него с надеждой.
- Очень хорошо понимаю, - ответил А. и предложил ей косяк.
- Я ведь на самом деле давно тебя знаю, А., - сказала она, и в ее голосе слышалось сильное волнение, но звучал он твердо и по-прежнему холодно, - Первый раз я увидела тебя больше года назад, это было зимой, ты тогда еще жил в России, и я приехала в Питер с мамой на новый год. Ты мне встретился целых три раза: на выставке, но не на твоей, потом в ресторане, и ночью на улице. Я слышала твой разговор с некрасивой женщиной, и знала, что ты художник. Но я не знала твоего имени и не видела твоих картин. Мне больше всего запомнилось, как ты сказал на той выставке какому-то человеку: сны - это одна из главных тайн природы. И мне стало казаться, что ты и есть тот самый человек, которого я всегда мечтала встретить. И я очень много об этом думала и мне потом, в Филадельфии, снился один и тот же сон про тебя. И потом ты встретился мне случайно уже здесь, в Нью-Йорке. Но знаешь такие слова: just couse you feel it doesn’t mean it’s there…
- Знаю, - ответил А., которого ее признание не так уж и удивило, но совсем не обрадовало, он ощутил сильную тоску.
- И я встретила тебя и поняла, что, хоть ты и прекрасный художник, и все прочее, но я бы не захотела провести вечность рядом с тобой. Я имею в виду… Я знаю, что мне захотелось бы - стать свободной опять…
- Я вижу, ты скучаешь по прежней свободе… - проговорил задумчиво А.
- Я очень рада, что ты заметил это, - сказала она серьезно, - Но не о прежней жизни. Я мечтаю о настоящей свободе!.. Настоящей, полной… Я очень хочу остаться наедине со своими мыслями… в каком-нибудь очень красивом месте… Вот все, чего я хочу.
- А мне хочется слышать вокруг веселые разговоры, - сказал он, - Мне кажется, я бы и дня не протянул в пустыне... Хоть пейзажи пустыни, я уверен, необычайно красивы. Мне бы хотелось избавиться от своих мыслей и заодно от самого себя.
- Неужели ты так не любишь себя?! - удивленно спросила Даша, - Это правда?
Он ничего ей не ответил, а только посмотрел с еле заметной улыбкой и жестом опять предложил ей косяк, но она отказалась, махнув рукой. О чем-то задумалась, затем сказала:
- А я наоборот поняла, что очень люблю и ценю и восхищаюсь самой собой!.. Раньше я не понимала, как сильно я отличаюсь от других людей. Как не похожи мои мечты на мечты обычных людей. И теперь я понимаю, что обязательно должна стать художником. Для этого мне и нужно быть одной.
- Но для чего тебе быть художником? - мягко спросил ее А. - Не лучше ли выбрать женскую судьбу?
- Конечно, я знала, что ты это скажешь!.. - воскликнула она и ее глаза гневно заблестели. - Но больше об этом не будем говорить!.. И вообще я хотела поговорить совсем о другом!..
Обхватив руками предплечья и не глядя на него, Даша прошла к окну, затем повернулась лицом к нему и сказала:
- То, каким я воображала тебя… Этот воображаемый человек совсем не похож на тебя!.. Я представляла, что ты живешь совсем один, как отшельник!.. И гуляешь ночью по набережным… И пишешь совсем другие картины… Оказалось, что ты пишешь ню, меняешь женщин так быстро… Даже ходишь на оргии, если конечно, вы не шутили тогда с Джулиано!..
- Мы говорили серьезно, - улыбнулся А., - Я собираюсь посетить такую вечеринку в эту среду и делать наброски для картины.
- Ты серьезно?! - спросила Беатриче, и смотрела на него так, будто не могла в это поверить.
- Почему же нет? - засмеялся А.
- А та девушка… с бокалом шампанского… Ты ведь о ней рассказывал мне тогда… Ты сказал, что уверен в том, что она любила тебя, потому что она любила твои картины… Что было бы, если бы она не умерла?.. Ты бы также оставил ее?.. Или привел бы на оргию?..
- Все же я никого не приводил на оргию в своей жизни пока, - сказал он, - А во-вторых, если бы она не умерла, мне пришлось бы жениться на ней. И я уверен в том, что мы бы не расстались никогда, но я уверен и в том, что… После ее смерти… прошло время и мне на улице встретилась женщина, которая полностью завладела моим воображением… И если бы Лиза не умерла, то я все равно не смог бы пройти мимо… И так далее… Потому она и совершила самоубийство, хоть и во сне, все равно… Чтобы не быть брошенной и забытой…
- Почему во сне? - удивилась Даша.
- Разве я не говорил тебе? Она лунатила, и в этом состоянии, ночью, вышла на балкон, встала на перила…
- Ясно… - мрачно сказала Беатриче, глядя в пол.
- До нее я никогда не встречал женщин, в которых заключена такая красота, такая сила… И мне до сих пор кажется, что она любила меня не так, как остальные… К примеру, Анна… Или Захра… Они во мне любят только любовь к ним… Им нравятся картины, для которых они были моделями… Они даже готовы любить остальные мои картины, но только пейзажи и натюрморты, или мужские портреты… За исключением этого, - и он указал взглядом на портрет Мартина на стене, - Но Лиза любила бы все… Она как будто соединилась со мной после смерти… Навсегда осталась той, кем всегда была… Любовь - всепрощающая… Даже если из гордости Мария Каллас и не простила Онассиса... Надеюсь, ты знаешь эту историю…
- Да, - сказала Даша, - Он женился на Жаклин Кеннеди!.. Терпеть ее не могу!!!..
- Но на самом деле Каллас простила его… - сказал А. - Так же и Йоко Оно простила Джону Леннону тот потерянный уик-энд, который продлился больше года… Он уехал с ее помощницей…
- Какой кошмар! - воскликнула Даша.
- Но не стоит слишком сильно осуждать его за это… Видимо, помощница все это время держала его на тяжелых наркотиках…
- Это плохое оправдание…
А. с улыбкой взглянул ей в глаза и подумал о том, что строгость ее суждений лишь временна, и потом она поймет, как ошибалась, требуя верности от всех, кроме самой себя.
- И знаешь, он даже говорил потом в интервью про эту девушку, что любил ее!.. - сказал он весело.
- Я никогда не смогу этого понять! - твердо заявила Беатриче. - Я бы поняла, если б он сказал, что думал, что любит!..
- Глупо спорить с Джоном Ленноном, - улыбался А., - Если он сказал, что любил ее, значит любил в действительности!.. И первую свою жену любил!.. Ты ведь сама цитировала тогда Цветаеву, на вечеринке у Джулиано, помнишь?
- Прекрасно помню, - нахмурившись, ответила она, - Но Марина Цветаева способна была влюбиться даже в изображение на банке с конфетами!.. Так что, в конце концов, все эти образы, которым она посвящала свои стихи… Это всего лишь образы, которые она сама создавала…
- Как и любой художник… - ответил А.
- Так значит все же - только иллюзии?! - в отчаянии крикнула Беатриче, - И ничего больше?..
- Нет, это не верно, - улыбнулся он. - Просто пойми, что люди меняются… Теряют свою красоту… Ты ведь знаешь, у Марины Цветаевой был роман с одной женщиной, тоже поэтессой… Она про нее писала - мне в тебе все до боли нравится, даже то, что ты не красавица… Цветаева так красиво описала ее внешность, ее слова и жесты… А та променяла ее на другую очень скоро… Цветаева написала: все проснется - только свистни под моим окном… И этими словами она подтверждает мою мысль о том, что чувства неизменны… Дело лишь в том, что та, которую она любила, исчезла… потеряла саму себя и свою красоту… По крайней мере, мне так кажется… И Юлия, которая в пышном платье на портрете… Но ты не видела ее портрет. Мне ужасно не хочется видеть ее такой, какой она становится… Все эти бессмысленные ее романы… как будто высасывают из нее красоту… И я боюсь увидеть ее постаревшей, если когда-нибудь она опять приедет в Нью-Йорк… И если Анна заведет какой-нибудь роман на стороне, то я пойму это - потому что она станет выглядеть иначе!..
Даша молчала, глядя в пол, стоя у окна, и за ее спиной сгущались сумерки. С улицы неслись дикие крики и сигналы такси. Она подняла на него как будто опустошенные глаза и сказала:
- Все, что ты говоришь, убеждает меня в том, что лучше мне провести всю свою жизнь в полном одиночестве…
- Это так легко сказать… - улыбнулся А.
- Неужели ты, как Джулиано, утверждаешь, что любил каждую из них? - проговорила она, глядя на него так же, как когда он говорил, что собирается писать оргию.
- Да, конечно, - меланхолично ответил он, - Раньше я не понимал этого, но теперь понимаю.
- По-моему, ты никого из них никогда не любил! - сказала она, - Вот скажи мне - была ли среди них хоть одна, к которой ты не прикоснулся?
- Почему ты спрашиваешь? - с улыбкой взглянул на нее А.
- Я объясню, почему! Мне кажется, что любовь к человеку - это одно, это нечто нематериальное!.. Физическое желание - совсем другое! И никакой связи между ними нет!..
- Просто ты не понимаешь… - сказал А., - Так можно выразить свою любовь… Когда один любит другого, то любит не только его душу, но и тело… Конечно, я не хочу этим сказать, что любой, кто позовет тебя к себе домой, на самом деле полюбил тебя. Чаще всего люди стремятся добиться даже не физического удовлетворения, а удовлетворения своего тщеславия. Многие люди знают только чувство отвращения, с годами просто к этому привыкли… Другие со временем становятся такими, что секс им нужен только для того, чтоб забыться… Вот то удовольствие, ради которого они живут - заснуть и забыться… Но главное, конечно, это удовлетворить амбиции. Это превыше всего. Ты не замечала, как сильно действуют на женщин деньги и высокий общественный статус? Мало кто откажется провести ночь с богатым и известным человеком. Даже если она знает, что за это не получит ничего. Они это сделают не для того, чтобы что-то получить. Просто поддавшись стадному чувству. Я с самого начала знал, что Анне безразлично, сколько у меня денег, поэтому она так понравилась мне… В отличие от всех моделей Джулиано… И Захра… И другие… Им нужен был именно я… Этим они так необычны…
- И зная это, ты все же поступаешь так жестоко!... - сказала Беатриче.
- По-твоему, я должен был бы устроить гарем, как в Восемь с половиной? - мрачно усмехнулся А.
- По-моему, можно любить человека без физических проявлений вообще! - заявила она.
- Разве я с этим спорю? - пожал плечами художник, - Я просто не могу удержаться…
Глаза ее вспыхнули и краска появилась на щеках…
- И не пытался удержаться, - добавил А.
- Те, которые были до встречи с той девушкой с бокалом шампанского? - спросила она, - Их ты тоже очень любил?
Ирония слышалась в ее голосе. Наш герой опять усмехнулся и ответил:
- Когда мне было примерно десять лет… В одном классе со мной училась девочка, у которой были красивые очень длинные волосы - ниже пояса… Такого необычного золотисто-орехового оттенка… Идеально-прямые… У нее были достаточно грубые черты лица, но я этого не замечал… Мы вместе ходили со школы домой, но говорила в основном она… И однажды она сказала, что мне не хватает смелости ее поцеловать, и я попытался это сделать, но очень больно ударился зубами… И она стала надо мной смеяться. Это было перед каникулами, а после - мы пришли в школу и я увидел, что ее прекрасные волосы исчезли. По какой-то причине ей их отрезали, или, может, она сама захотела. И тогда я увидел, какое некрасивое у нее лицо…
Беатриче молчала, разглядывая темный двор за окнами. Художник продолжил:
- Однажды мы всей параллелью поехали в Питер… В то время мне нравилась девочка из другого класса… И когда мы остались с ней вдвоем и лежали на кровати, она сняла с себя блузку, и я впервые увидел женскую грудь… Это произвело на меня большое впечатление… И тело у нее было очень красивое… Но мне так не понравилось ее выражение лица, что я ощутил отвращение к этой девочке… Она потом в течение нескольких лет бросала в мою сторону ненавистные взгляды… Когда я уже учился в последних классах, мне нравилась одна девочка из богатой семьи, которая была меня старше. В итоге я привел ее к себе домой, когда моя мать уехала, и она осталась на всю ночь. Я был ужасно разочарован. Я не мог видеть ее с тех пор, и был очень счастлив, что она через месяц закончила школу и уехала учиться в другую страну. Несколько лет спустя я наткнулся на ее профайл вконтакте и не удержался - стал смотреть фотографии… Она ужасно изменилась!.. Я никогда не узнал бы ее и не поверил бы в то, что лица могут так меняться!.. Потом, когда уже учился в Академии, я не стремился заводить знакомства с девушками, а те, которые учились со мной, казались мне негодными. Но иногда мне встречались красивые молодые девушки… Но они были поразительно глупы и ревнивы… Каждый раз история повторялась - после первой встречи мне не хотелось назначать вторую, но все же я делал это, а потом третью и четвертую, и так далее, пока все не заканчивалось длинной скандальной сценой, что неизменно приносило мне облегчение… Я никогда не мог хорошо нарисовать ни одну из них…
- То есть это они устраивали скандал? - спросила Беатриче, с большим вниманием глядя на него.
- Да…
- По какой причине?
- Они обвиняли меня в безразличии, - ответил художник. - ...Когда я вспоминаю их лица, они кажутся мне красивыми. Я помню - в каждой было что-то прекрасное, какая-нибудь незабываемая деталь… Но теперь, я уверен, они потеряли прежнюю красоту.
- Я поняла кое-что очень важное из-за истории про волосы той десятилетней девочки… - задумчиво проговорила Беатриче, приложив к виску руку. - И вообще… Все это ужасно… И больше всего мне жаль именно Анну… Это из-за того, что я ее уже несколько раз встречала… И когда мы с Джулиано встретили ее без тебя, она была такая грустная! Ты даже вообразить бы не смог!.. Я уверена, даже если ты привел бы новую женщину к себе домой, она бы смирилась с этим… До каких унижений доходят люди!..
- Они сами виноваты!.. - сказал в ответ на это А.
- И мне кажется, что Анна уже тебя ненавидит… - заключила Беатриче, - Разве тебя не мучает мысль о том, что все они, которых ты бросил, ненавидят тебя? И самое ужасное - еще при первой встрече ты уже должен знать, что в итоге все будет разрушено!..
- Какой странный у нас разговор… - сказал А. тихо, с еле заметной улыбкой.
Все это время он наблюдал за Беатриче, пытаясь понять, зачем же она появилась сегодня в его мастерской, но, как ни пытался, не мог разгадать ее мотивов. Он знал, конечно, что она, сама того не зная, хотела бы получить какое-либо доказательство его небезразличия к ней. Но так же он понимал, что Беатриче из-за своей неопытности не считает, что рискует чем-то, находясь наедине.
- О, я уверена, что ты думал, что я пришла, чтоб признаться тебе в любви! - с иронией сказала Даша.
Он решил ничего не отвечать ей на это, встал с кресла и отправился к бару делать себе новый виски со льдом. Она все так же стояла у окна, она наблюдала за ним. Прислонившись спиной к барной стойке, А. зажег сигарету, и тогда она сказала:
- Мне кажется, все дело в том, что ты боишься смерти!
- А ты не боишься? - спросил ее А.
- Совсем не боюсь, - ответила она надменно, - Если верить в судьбу, то нельзя бояться смерти.
- Я не против фатализма… - улыбнувшись, сказал ей А., - Но страшен ведь именно страх смерти. Осознание того, что эта встреча произойдет совсем скоро…
- Меня скорее пугает мысль о том, что я могу стать такой, как та женщина, Юлия, которая заводит бесчисленные романы… - мрачно проговорила она, не глядя в его сторону. - Как ты и как Джулиано… Я уверена, что ты проживешь очень долгую жизнь, и в этой жизни будет так много женщин, что ты собьешься со счета. Это будет такой длинный список!..
Она усмехнулась зло, но тут же на ее щеках заиграл румянец, она опять отвела взгляд. Обхватив руками предплечья, глядя в пол, Беатриче стала бродить по мастерской, петляя между колоннами. Она остановилась у стеллажа, взяла с полки первый том стихов Марины Цветаевой и попросила:
- Можно я заберу?
- Конечно. Прочитай наугад что-нибудь.
Она открыла и начала читать:
- Долго на заре туманной плакала метель. Уложили Дон-Жуана в снежную постель. Ни гремучего фонтана, ни горячих звезд… На груди у Дон-Жуана - православный крест...Чтобы ночь тебе светлее вечная - была, я тебе сивильский веер черный принесла. Чтобы видел ты воочию женскую красу, я тебе сегодня ночью сердце принесу. А пока - спокойно спите!.. Из далеких стран вы пришли ко мне. Ваш список - полон, Дон-Жуан!
Воцарилось молчание между ними, а с улицы слышались вопли пьяной толпы.
- Всегда хотелось знать его историю, - сказала Даша.
- Грустная история… - проговорил задумчиво А.
- По-твоему, Дон-Жуан тоже любил каждую свою жертву? - поинтересовалась она насмешливо.
- Я не сомневаюсь, что когда-нибудь потом ты сама придешь к такому выводу, - сказал художник.
- Зря я пришла к тебе! - воскликнула вдруг Беатриче, - Лучше бы мне было посидеть в одиночестве в каком-нибудь парке!..
Хоть нашему герою совсем не хотелось расставаться с Дашей, но все же он сказал:
- Наверное, тебе стоит уже возвращаться…
- Возвращаться?... - она взглянула на него небесно-голубыми глазами, в которых он увидел магическую красоту.
И немедленно отвернулась к окну.
- Неужели ты собираешься оставить Джулиано?.. - спросил он нерешительно.
Она резко оглянулась на него, несколько секунд смотрела в глаза с тем же мистическим выражением, а затем сказала:
- Ты не представляешь, как это мучительно - быть с Джулиано!.. Я как будто целую вечность уже прожила в его доме! Я там как призрак блуждаю из комнаты в комнату! Как в лабиринте!.. Это ужасная квартира!..
- Только из-за этого? - спросил ее А. и сразу пожалел об этом, потому что она посмотрела на него глазами, полными отчаяния.
- Я не должна была приходить тогда… - сказала она таким спокойным голосом, и эта резкая смена настроения в очередной раз его удивила, - Когда он назначил мне встречу под аркой… Но если бы все повторилось, то я пришла бы опять… Но с того момента я стала призраком самой себя… Я очень любила слушать Тома Йорка, но Джулиано не разрешает мне включать его… И... мне не нравятся платья, которые он мне покупает!..
Сказав это, она вдруг резко отвернулась лицом к окну, но через несколько секунд опять взглянула на А. и сказала:
- Знаешь,когда я увидела на выставке Джулиано… Он показался мне самым обычным человеком… Обычный фотограф!.. Я сотни раз встречала подобных людей на вечеринках!.. Но когда я его увидела… Когда он ко мне подошел… Я забыла обо всем… Появилась моя мать и он стал разговаривать с ней, и я думала, что он забыл обо мне и никогда больше не вспомнит… И мне ужасно хотелось, чтобы он посмотрел на меня еще хоть раз… И с этого момента… Я не могу забыть ни на секунду про Джулиано, понимаешь?!.. И это меня ужасно мучает. И самое главное, самое главное - я не могу долго смотреть ему в лицо… Ты понимаешь?..
Он некоторое время молчал, а потом сказал:
- Тебе нужно возвращаться. Я провожу тебя…
- Ни в коем случае не надо меня провожать! - гневно ответила Беатриче.
- Но я же не могу отпустить тебя! Сама видишь, что там происходит!- и он указал взглядом в сторону окон на Сэйнт Маркс, откуда неслись крики.
- Хоть раз в жизни одной пройти ночью по улице!.. - сказала она, с надеждой глядя на А.
Он, ничего не отвечая, подошел к стулу, на котором висел его зеленый пиджак, надел, разложил по карманам сигареты и прочее, взял ключи, прикрыл окна и сказал:
- Манхэттен, конечно, одно из самых безопасных мест на земле, но я не могу отпустить тебя, как бы тебе этого не хотелось.
Зажав в руке книгу стихов Марины Цветаевой, Беатриче грустно и беспрекословно последовала за ним к двери. И когда наш герой распахнул ее, то увидел сидевшего на лавочке напротив под раскидистым цветущим деревом Джулиано. Сидел он, положив ногу на ногу, по-видимому - скучая, прислонившись спиной к стволу, и одет был в серые джинсы, серые кеды, и белую майку.
Он встал, слегка улыбаясь и сказал, обращаясь к Даше:
- Время возвращаться.
И она послушно вышла из-за спины А., подошла к Джулиано (А. не видел выражения ее лица), тот взял ее за руку, весело улыбнулся герою и сказал:
- Увидимся, мой мальчик. Очень скоро.
Рядом как раз остановился кэб, оттуда вышли люди, и Джулиано с Беатриче сели на заднее сидение и уехали. А. успел увидеть, как Джулиано что-то говорил ей уже в машине и смеялся, заглядывая ей в глаза.
Следующий час А. провел в раздумьях: он вспоминал сказанные слова, и вспоминал черты ее лица, выражение глаз, ее жесты и цвет платья и узор по краям треугольного выреза... И по какой-то неведомой ему самому причине ему стало казаться, что он никогда больше ее не увидит.
Думал он и про свою Анну. Представлял, что она делает сейчас, и пытался вообразить, что же будет с ней дальше, но это ему не удавалось. А. чувствовал к ней жалость, но понимал, что не может изменить ее судьбу.
И о всех тех, кого вспомнил сегодня. Ушедшие из его жизни женские образы, возникшие опять так ярко
Затем мысли его вернулись опять к образу Беатриче, и так приятно было думать о ней, что наш герой крепко заснул, лежа на своем диване под окнами на шумную улицу и при ярком электрическом свете.
Сон его был недолгим, но очень глубоким: он шел сквозь анфиладу белых комнат, но все комнаты были пусты, а в окнах виднелась набережная какой-то реки - вода в ней была серо-голубой и на вид холодной, и печальный этот лабиринт был наполнен жемчужным светом пасмурного полдня. А. прислушивался и ему казалось, что он слышит иногда чьи-то голоса, и в тот момент, когда он совершенно уверился в этом, сон кончился.
Открыв глаза, он понял, что ночь еще только начинается. Он вспомнил разговор с Беатриче. Он встал и взгляд его упал на портрет Мартина. И тогда он вообразил, как в пустом зале Музея без света висит сейчас портрет Лизы.
Мартин все так же глядел ему прямо в глаза, и его совершенная красота освещала залитую электричеством мастерскую, за окнами которой во мраке веселились люди. И А. чувствовал радость, глядя на портрет, вспоминая о том, что это прекрасное существо сидело здесь, на этом подоконнике.
Какой же ошибкой было решение избавиться от портрета Лизы!.. Он знал это очень хорошо, но все же надеялся, несмотря на предупреждение Джулиано, что сны о ней вернуться к нему после того, как вернется ее портрет.
И он понял, что всегда понимал это: лишь в снах бессилен наш земной обман... И тот, кто покинул явный мир, но не смог забыть о тебе, вечно будет ждать на перекрестках всех городов, расположенных в мире сновидений. В тех городах обитают мечты и страхи, в них вся красота, и весь ужас блуждает по тем улицам, и если тот, кто не смог забыть тебя даже в царстве забвения, ждет в условленном месте целую вечность и никогда, никогда не устанет ждать, то ты можешь не бояться смерти. В конце концов, для того, кто был любим, но заслужил по справедливости вечное одиночество, нет страха смерти, а есть лишь ожидание встречи.
И вспомнилась ему та картина Дали, на которую смотрел в его сне Мартин. И он подумал о том, что в жизни этого величайшего гения, наверняка, была всего лишь одна женщина - Гала. Та, которую он называл своим гением. И ужас охватил его при мысли о том, как закончилась их история. Он завещал замуровать свое тело в той комнате, где провел в одиночестве последние годы после ее смерти.
Собираясь, чтобы уходить, А. все думал о них, и всплывали в его воображении фотографии. Там Дали и Гала запечатлены вместе навсегда. И то фото, где он расписывает узорами ее лицо, не оставляло сомнений в том, что эти двое неразделимы.
На пути домой, протискиваясь сквозь вечные толпы, А. все думал о вечной любви. Вечная весна и бессмертная красота, которую не разрушит время. Та мечта, ради которой погибают соловьи.
И он понимал, что извечная история о боге, распятом на лысой горе, есть на самом деле все та же история любви и разлуки.
И всплыла из глубин его памяти строчка: на всех матерей, умирающих рано, на мать и мою ты похожа, разлука…
Все та же история любви: матери - к сыну, женщины - к мечтателю, мечтателя - к человечеству. Так он думал, не сомневаясь в своей правоте.
Зайдя в квартиру, он застал Анну за ноутбуком на диване в гостинной - она отбирала моделей для Джулиано, удивилась и обрадовалась его приходу и стала разогревать для него ужин (фаршированные перцы), рассказывая о том, как провела день.
Он лег спать спустя час после того, как легла Анна. Но, хоть он и выпил, как положено, два стакана алкоголя, но заснуть не смог. На рассвете он встал, вышел на террасу, сделал себе еще виски со льдом, принял кокаина, после чего долго лежал на плетеном диване, наблюдая за тем, как начинается день, а потом заснул и опять оказался в том белоснежном лабиринте, но теперь в комнатах не было окон, зато появилась чарующая лепнина на потолках.
Он шел, направляясь туда, откуда слышались голоса - еле уловимые, шепчущие слова, которые А. силился разобрать, но не мог понять даже язык, на котором говорили голоса, хоть он и казался ему знакомым; в одной из комнат он увидел Анну - она была одета в то черное длинное вечернее платье с открытой спиной, в котором была на мессе, и сидела на полу, обхватив руками колени, глядя в стену; она чуть повернула голову в его сторону, и в глазах ее мерцало холодное безразличие; А., не замедляя шаг, прошел мимо нее в другую комнату и в дали анфилады, наполненной зыбким туманный светом пасмурного дня, увидел мелькнувший женский силуэт; и кто-то дотронулся сзади до его плеча, и, оглянувшись, он успел заметить, как за поворотом скрылась темноволосая никогда не виденная им раньше (но все же лицо ее показалось знакомым) девушка в развевающемся одеянии из белого шелка; он сделал шаг в прежнем направлении, мучимый тревожным чувством, и, как подтверждение, появилась перед ним, выйдя из-за поворота, рыжеволосая англичанка Лаура в длинном розовом платье, и, глядя на него холодно, сказала:
- Разве тебе не ясно, что мы не любим тебя?
Тут же он увидел Захру, которая была одета в точности так, как в тот день, когда они встретились, и стояла, устало прислонившись спиной к белой стене в углу комнаты.
- Мы любим Джулиано, - произнесла она с тем же ледяным безразличием.
- Это правда! - громко воскликнула Юлия, появившись из-за его спины. Ее шея и грудь были покрыты множеством драгоценных бус, и в ушах болтались значительные серьги, шлейф фиолетового платья как змея извивался на белом полу.
И она кричала:
- Мы все влюблены в Джулиано!
Женщины обступали его: здесь была и Анна, которая молча смотрела на него; и та мексиканка, одетая в форму официантки - она молча кивала головой, соглашаясь со словами Юлии; и та чернокожая, чье тело было обернуто коричневой простыней с ее постели - она молчала; и та юная индианка в его красной футболке - она разрывала на кусочки подаренные рисунки, не глядя на него, стоя среди толпы женщин, обступившей его со всех сторон; и среди них он увидел всех тех, чьи жизни он пересек когда-то (не было среди них только Лизы); и те, кого он видел последний раз очень давно, были так же молоды, как тогда; и были среди них те, с кем ему только лишь суждено было еще встретиться; и все они повторяли одно и то же - что влюблены в Джулиано; а та, которую он когда-то, во время учебы в Академии, пытался рисовать (но разочаровался в ее красоте прежде, чем достиг успеха в отображении души этой молодой белокурой девушки с огромными голубыми глазами), она прибавила с горечью:
- Только он не любит нас…
И в следующую секунду он увидел в руках стоявшей рядом с ней Анны матово-черную подушку с терновым венцом, и в ужасе он ощутил как за одежду его крепко держат руки вплотную обступивших девушек, и какая-то из них взяла из рук Анны подушку, и Анна увенчала голову А. тем страшным венком. В эту секунду девушки подняли перед ним в золоченой раме зеркало, и наш герой встретился взглядом с собственным отражением - на его голове был покрытый золотом венок из листьев сельдерея.
И проснулся. Он чувствовал себя так, будто только что вынырнул с чудовищной глубины, и здесь, на поверхности, в залитой вечерним солнцем комнате было тихо и прохладно, шумел кондиционер. Перед глазами его стояла ужасно четкая картина, увиденная в последний момент сна, и он осознал, что там, в зеркале, задний план был темным, пустая комната была полна мрака, и что говорили с ним все приснившиеся женщины на каком-то таком языке, который всех их объединял и не имел конкретных русских или английских слов, хотя теперь, по возвращении в явный мир, он уже мог подобрать слова для тех смыслов.
А. встал с постели, чувствуя сильную усталость, прислушался (все еще воображая опять свой сон) и расслышал, как Анна говорит с кем-то по телефону. Отправился в ванную, принял кокаина, не ограничивая своих желаний, принял душ (не имея возможности забыть увиденное во сне), оделся в чистую одежду светлых цветов, тут в комнату заглянула Анна и спросила:
- Как ты спал? Хорошо?
- Не совсем, - ответил он тихо и мрачно.
- Опять снилось что-то кошмарное? - с беспокойством спросила Анна.
- Можно сказать, что да, - с иронией ответил он, не глядя ей в глаза, доставая марихуану из ящика.
- С этим нужно что-то делать! - воскликнула она решительно, - Нужно пойти к психоаналитику!
Но увидев его скептическую улыбку (эти слова даже на секунду развеселили А.), она поняла, что сказала глупость и, чуть покраснев от смущения, предпочла лучше поговорить с ним о завтраке.
После него (состоявшего из овощного салата, обжаренной на сливочном масле вареной картошки и нарезанной кусочками буженины) Анна ушла встречаться с подругой. Уже стоя в прихожей, она спросила участливо:
- Ты опять пойдешь рисовать?
- Нет, - ответил он, - сегодня я не пойду в мастерскую, - Не хочу.
Она удивленно взглянула на него, потом в ее глазах мелькнуло подозрение, но тут же сменилось прежним веселым настроением, и она ушла.
Оставшись один, он перенес свой наркотик на террасу, налил себе стакан апельсинового сока, включил оперу Иисус Христос Суперзвезда и сидел в плетеном кресле, пока не дослушал всю до конца - глядя как гаснет золотой вечер и превращается в бронзово-красный, и темнеет зелень растений, чувствуя, как сгущаются запахи цветов и ползут с востока сизые сумерки. Когда музыка кончилась, он понял, что солнце только-что совсем погасло и ему невыносимо захотелось отправиться на улицу. Он услышал доносившийся со стороны людных улиц тихий вой и ощутил всем телом гудение острова.
Невыносимо хотелось ему услышать голос Джулиано. Видеть его и говорить с ним было самой большой необходимостью. Одиночество ужасало его. И мысль о том, чтобы провести хоть один в жизни вечер одному, выглядела пугающе.
Он протянул руку к лежавшему на белом маленьком столике айфону, и прежде чем коснулся, телефон издал характерный для сообщения звук. “Я хочу показать тебе одно восхитительное место, встретимся там” и адрес - прочитал он послание от Джулиано.
Одевшись по-вечернему и во все черное, позволив себе принять так много кокаина, как он еще никогда не принимал, А. спустился на улицу, тут же опьянев от запаха летней ночи, прошел чуть-чуть пешком, поймал такси, выкурил сигарету, рассматривая возбужденный город через открытое окно, и вышел в сердце Манхэттена, где тротуары так горячи, что это чувствуется сквозь туфли, и даже черные стены домов, чудится, источают жар, и клубы пара вырываются из нью-йоркских недр, будто там, в подземельях Манхэттена, и вправду находится самый материальный раскаленный скрежещущий ад. Душная темнота уже разлилась по этим очень шумным и очень людным жарким черным улицам.
А. вошел в американский ресторан, где народу было немного, но все столики были зарезервированы, назвал имя своего таинственного друга, ему указали куда сесть, он заказал себе виски со льдом, просмотрел меню (где преобладали мясные блюда), отправился в туалет, где принял еще немного кокаина, а вернувшись, увидел за столиком темную и грациозно-скучающую фигуру Джулиано, одетого также в черное. Тот самый оттенок черного, - подумал А., - который так сильно мне нравится. В этот момент Джулиано взглянул на него приветственно и сказал:
- Я уже сделал заказ. Мы будем есть стейки.
- Думаешь, я могу? - спросил А., садясь напротив.
- Конечно, мой мальчик! - возмутился Джулиано, - Это тебе только кажется, что ты не можешь. Иди прими побольше и тебе так сильно захочется - ты будешь умирать от желания, - и прибавил строго и поучительно, - Главное - суметь насладиться запахом. Если запах тебя совратит, то ты съешь все без остатка. Здесь, между прочим, готовят лучшие в Нью-Йорке стейки! Ну ты как хочешь, а я пойду…
И Джулиано исчез в глубине ресторана. Когда вернулся, то предложил выкурить по сигарете на улице, они взяли свои стаканы (у Джулиано был точно такой же ледяной виски) и отправились к выходу. Выйдя на воздух, А. тут же с еще большей силой почувствовал исходивший из-под земли жар и тропическую духоту ночи. Вся улица гудела, стояла в пробке, мимо неспешно проходили толпы. Стоя у дверей ресторана, А., следуя примеру Джулиано, разглядывал прохожих, он видел богатых и бедных, давних манхэттенцев и тех, кто только попал сюда, туристов и людей, приехавших с окраины, из-за пределов острова, немолодых разодетых в шикарные вещи женщин, высоченных тонких моделей в коротких и обтягивающих платьях и провинциально одетых молодых девушек со всех концов света, которые разглядывали эти черные улицы небоскребов так, будто видят вокруг красоту райского сада. И это выражение восторга разрушало красоту их лиц, и в их глазах А. видел убожество, глупость, уродство и пошлые мечты.
Выкурив по одной длинной мальборо лайтс, они вернулись внутрь, и немедленно толстый потный человек принес два гигантских куска мяса на огромных круглых плоских белых тарелках.
- Так быстро? - удивился А.
- Потому что они с кровью, - невозмутимо отозвался Джулиано, плавно берясь за нож.
- Я никогда не ел мяса с кровью… - растерялся художник.
- The first one - the best one, - заключил Джулиано. - Но ты не торопись. Настройся.
А. вдохнул поднимавшийся от стейка запах и понял и ощутил его соблазнительность. Улыбнувшись, глядя на то, как Джулиано смотрит, улыбаясь, ему в глаза (все еще не делая первый надрез), встал и отправился принимать еще кокаина.
- Я тоже, - сказал Джулиано, и вместе они отправились в туалет.
Вернувшись к столику, они неспешно и почти синхронно съели свое мясо без остатка. Вдруг громко заиграла знаменитая песня - Синатра пел:
- Start spreading the news… I’m leaving today… I want to be a part of it!... New York!.. New York!.. These vagabond shoes...they are longing to stray...right through the very heart of it!.. New York!.. New York!..I want to wake up... in that city... that doesn't sleep!..
- Как жаль, - сказал А, разглядывая темные жирные кровавые разводы на своей тарелке, - что я никогда не мечтал попасть на Манхэттен.
- Ты не мечтал из тщеславия, - махнул рукой Джулиано, - Остров дает тебе еще больше блаженства, чем тем, кто предал все свои мечты ради этой. Просто… - он сделал паузу, вздохнув, - ты, А., просто отличаешься значительно большим тщеславием, в этом превосходишь толпу. Им многого не надо. Поэтому они так низко падают. Но что значат материальные блага в сравнении с положением гениального художника, пусть он и проводит свою жизнь в нищете и позоре, это ведь очевидно…
Джулиано ленивым жестом положил деньги на стол, они встали и оба отправились принимать кокаин. Покинув ресторан, закурили по сигарете и неспешно двинулись на запад вместе с ночной мидтаунской толпой, и А. поднял глаза к пурпурно-черному небу и увидел зеленовато-желтый месяц, чей блеск показался ему обжигающе-горячим и ослепительным. Даже луна здесь выглядит иначе, - с блаженной грустью подумал он. И еще отметил мысленно, что всегда чувствует себя лучше в те дни, когда луна прибывает.
- Можешь себе представить… - сказал Джулиано, - Беатриче сбежала раньше, чем луна опять стала полной!..
- Сбежала? Как же ты допустил? - пораженно спросил А., стремясь поймать его неуловимый и веселый темный взгляд, обращенный к прохожим.
- Конечно, я дал ей сбежать! - сказал Джулиано, взглянув строго, - Неужели думаешь, что я мог не знать этого заранее? Ты, мой друг, скоро тоже обретешь способность предугадывать все их поступки и слова. И это приятно в том случае, когда я предчувствую, как сейчас она скажет: ”Джулиано, ты так ослепительно-красив, что смотреть на тебя - это как смотреть на солнце.” И ужасно раздражает в случае, когда ты заранее знаешь, как сейчас она скажет: “Больше всего на свете я люблю слушать Тома Йорка”!.. If you’re holding to something so tight - you’ve already lost it!.. Мне пришлось дать ей мнимую свободу. На закате она пересекла мост, отделяющий мой остров от твердой земли, а сейчас уже летит над океаном… Она, конечно, думает, что сбежала тайно, так же думает и о посещении твоей мастерской… И ведь не получила от тебя хоть какого-нибудь признания!.. Все иллюзии, мой мальчик.
Он рассмеялся весело, взглянув на героя, который внимательно слушал, и продолжил говорить:
- И если ты спросишь меня, расстроен ли я ее побегом, то я, конечно, скажу тебе - I am furious… Потому я и наелся кровавого мяса… Кстати, стоит наконец признаться тебе, ведь ты так и не понял самостоятельно… предполагаю, тебе будет немного обидно слышать это… Знаешь, я крайне редко лгу, честное слово, А.
Наш герой улыбнулся, не чувствуя никакой тревоги, и Джулиано закончил:
- Юлия - совсем не исключение. Это только она думает, что исключительна. На самом деле, некоторым из коллекции я даю возможность начать новую жизнь. И начинать множество раз, бесконечное число жизней они еще могут прожить. Могут хоть каждый день начинать заново!...
Последние слова прозвучали жестоко и зло, и А. подумал о том, как не хотелось бы попасть в немилость к Джулиано и услышать, как этим злым голосом он обращается к нему.
- Ты прав, Джулиано, я должен был сам догадаться, что она не единственная ведьма на свете.
- Хорошее слово, - сказал он, - Особенно они сами любят это слово. Короткое, страшное, full of evil passion… К двадцати годам Беатриче обзаведется такой толпой поклонников, что будет вынуждена бежать от них… из города в город, из страны в страну… Они ведь не могут оставаться на одном месте, понимаешь, А.? Привлекают слишком много внимания к себе, даже если не стремятся к этому. Так будет и с Беатриче. Через какое-то время она поймет, что разумнее быть у всех на виду, чем прятаться от взглядов. Зайдем внутрь?
И он указал на большой темный заполненный людьми лаунж, мимо которого они проходили. Разместившись у барной стойки, заказали по двойному космополитену.
- Ты можешь теперь быть спокоен! - весело сказал Джулиано, глядя в глаза герою и не обращая внимания на толпу, в сердце которой они находились, - Ее нет на Манхэттене. И ты снова свободен.
А. ничего не ответил, но кивнул. Мысль о том, что Беатриче исчезла, была мучительной и приятной одновременно. В точности как с Юлией - каждый раз, когда она исчезала.
- Так что же - их много? - поинтересовался А.
- Я даже не знаю, как сказать, - очаровательно улыбаясь и с фальшивой скромностью в глазах произнес Джулиано, - Как звезд в небе! Но только они почти никогда не встречаются. Но давай лучше забудем о них, мой мальчик. Этого они больше всего боятся - быть забытыми!.. Ты ведь знаешь. Что там с твоей Анной? Кстати, она отлично справляется. Я отобрал девушек дня нового кастинга, скоро они уже начнут слетаться на мой голос, обещающий им мечту… Из них три четверти - это те, которых нашла для меня Анна. Она так искренне ненавидит юных мечтательниц, потому что сама была точно такой же. Можно сказать, что она ненавидит ту себя, которой была когда-то.
- За что? - спросил А.
- За эти мечты, - пояснил Джулиано, и добавил, - Она чувствует их порочность. И, осуждая себя, она осуждает их всех. Я поручу ей проведение кастинга. Она так сильно их ненавидит, что заслуживает эту роль. Разве ты не видишь, какой выбор она сделала? Она больше не хочет быть слабой - она хочет быть сильной!...
- Я не совсем понимаю тебя, - сказал А.
- Ты подумай об этом, - ответил Джулиано и жестом предложил ему покинуть это место.
Когда они сели в такси, Джулиано назвал адрес клуба в Нижнем Ист-Сайде, достал кокаин, они приняли, и он сказал:
- В женщинах так привлекательна именно слабость, согласен?
- Возможно, - ответил А., - Меня до сих пор ужасает воспоминание о том, как Юлия предложила мне таунхаус.
- Да, это самая большая ее ошибка... - вздохнул Джулиано так, будто ему было жаль ее.
- Но неужели… при всем ее уме и жизненном опыте… она все-таки сделала это предложение…
- Они слишком зациклены на себе, мой мальчик… - надменно произнес Джулиано, проведя с нежностью пальцами по своим темным длинным локонам, - В конце концов, они просто копируют меня!..
Джулиано вновь засмеялся, и А. тоже улыбнулся, глядя на его чарующее лицо. Тут же Джулиано достал опять кокаин, и они еще приняли, вследствие чего душная ночь, жарко и влажно дышащая в открытые окна, показалась художнику еще более душной и горячей, но этот сильный запах ему был сладок, хотелось вдохнуть как можно больше, и зрение еще сильнее обострилось, от чего озаренная огнями чернота проносившихся мимо улиц виделась прозрачной, как солнечный свет, и он четко видел все мельчайшие детали, наслаждаясь тропически-яркими цветами манхэттенской ночи.
Когда их такси остановилось напротив входа в клуб, А. вдруг понял, что это тот самый танцевальный клуб, где он был вместе с (оставшейся безымянной) танцовщицей.
- Будем веселиться всю ночь, - строго сказал Джулиано и они проследовали внутрь, вне очереди, под навязчивыми взглядами раздраженных молодых мужчин и восторженных молодых женщин всевозможных национальностей.
А. давно уже привык относиться к манхэттенской толпе, как к чему-то цельному - многоголовой гидре, в чьих многочисленных глазах читается одна и та же эмоция. Казалось, Манхэттен объединяет, сжимает крепко, делает одинаковыми всех этих удивительно-разных людей. Он смотрел на танцующих, сидя у бара рядом с Джулиано, и не мог выделить среди девушек ни одной. Он хорошо знал это чувство - когда вдруг замечаешь ту, которая всех ярче. И тогда видишь, что все без исключения это видят, и мужчины и женщины, и еще знаешь точно, что она уже выбрала именно тебя, и то, как она кратко и надменно взглянула в твою сторону - не случайно. Но красочная толпа была однообразна. И Джулиано тоже с легкой печалью в веселых и темных глазах разглядывал женщин на танцполе. Они пили опять космополитен.
- Послушай, А., - лениво проговорил Джулиано, - Почему бы тебе не бросить наконец-то Анну? У нее ведь теперь будут средства на жизнь, она не зависит больше от тебя. И к прошлой жизни никогда не вернется. Besides this - she hates you.
А. не смог удержаться от улыбки, так как последние слова Джулиано произнес с веселым удовольствием.
- My boy, you don’t take it serious, I see… - продолжал он с прежней беззаботностью, - Что если она, увидев тебя с другой, насыпет отраву в кофе? Или что-то вроде? Послушай - в твоей жизни будет еще так много женщин, что, если вовремя не избавляться от них, то окажешься полностью в их власти. Ты ведь знаешь - чувство вины. Их единственное оружие. Они будут давить на жалость! Будут говорить уродливые слова о своей бескорыстной и вечной любви к тебе! Угрожать самоубийством!
Как это всегда бывает из-за кокаина, ночь для А. пролетела незаметно. Они побывали еще в двух клубах (из одного в другой шли пешком, принимая наркотик на ходу или сидя на какой-нибудь уютной деревянной скамеечке, которых в дантауне множество) и, когда вышли из последнего, в глаза ударил ослепительный свет солнца.
В первую секунду А. почувствовал страх неожиданности, так как думал, что сейчас еще середина ночи, но в следующий миг ощутил мягкое прикосновение теплых лучей, озарявших его лицо. Взглянув на восток, он увидел раскаленно-золотой край солнца, казавшегося огромным. Небо содержало в себе множество оттенков - и розовый, и зеленый, голубой, сиреневый и прозрачно-золотой. Легкие полоски облаков меняли цвета так быстро, что художник отчаянно пытался успеть охватить взглядом каждый миллиметр неба.
Разместившись на резной красивой скамейке, расположенной у двери (закрытого сейчас) магазина свадебных платьев, они приняли кокаина, и, вдохнув его, А. немедленно поднял опять глаза к востоку.
- Разве тебе не печально, мой мальчик, оттого что все эти люди не любуются солнцем сейчас так же, как ты? - равнодушно спросил Джулиано, зажигая длинную сигарету.
Действительно, разбредавшиеся кто куда кампании будто не замечали дивной красоты неба. В лучах этой прохладной золотой зари их костюмы, прически, их лица, их движения - выглядели чудовищно. Им было плохо, наступало уже похмелье, они шатались, но пытались продолжать веселье - периодически издавали победные крики, знакомились между собой, бросались мусором и кидались на изредка проезжавшие по улице такси.
И А. почувствовал опустошение. Но все же он был уверен в том, что лишь красота может спасти этот мир. И вновь вдруг вспомнилась ему давняя забытая мечта, как он удивит мир красотой своих полотен. Неужели я мечтал об этом когда-то? - поразила его эта мысль, и с горечью он ощутил, что жизнь его состоит исключительно из заблуждений, и он больше не верил себе. Он чувствовал, что ему не на что опереться в этом мире, кроме красоты. Философия всегда казалась ему глупым занятием, писателей он не любил за желание всех поучать. Музыкантов - за обожествление себя. Только в красоте материальной он видел для себя спасение. В своей любви к красоте.
Он вспомнил, что нужно ответить что-то Джулиано, но тот, казалось, и не ждал этого. Синхронно они поднялись, и с болью в сердце А. взглянул последний раз в ту сторону, откуда разливался свет солнца, и медленно они пошли на запад.
- Каждый раз, когда я вижу рассвет, мне кажется, что он прекраснее всех предыдущих, - с грустной улыбкой сказал художник.
- Так и есть, - невозмутимо подтвердил Джулиано.
Вскоре они остановили такси; добравшись до Вашингтон Сквер Парка, вышли, сели у фонтана, наслаждаясь солнечной прохладой и красотой воды и белокаменной арки, и чистого зеленовато-голубого неба над ними, и запахами сочно-зеленых деревьев, приняли еще кокаина, и Джулиано вдруг задал новый вопрос:
- Так тебе нравится здесь, мой мальчик? Или, может, ты хочешь покинуть Манхэттен?
- Ни одной секунды я не думал так! - воскликнул А. и засмеялся. - Действительно, Джулиано! Я только сейчас понял… неожиданно… Эта мысль по-настоящему пугает меня!
Джулиано довольно улыбался, заложив руки за голову, и щурил глаза. Его черный пиджак был небрежно брошен на скамейку рядом, и в этом освещении цвет его казался фантастически-насыщенным, так что сильнее притягивал взгляд - чем арка, и небо, и вода.
- Я в последнее время, - сказал А., став серьезнее, - все чаще вспоминаю о прошлом… Вспоминаю себя… Каким я был… Когда приехал сюда, например…
- Ты был точно таким же… - сказал Джулиано.
- Ты думаешь?..
- Даже думать нечего. Ты всегда был таким и навсегда останешься. Вспомни о том, что для нас, для жрецов, единственным утешением является красота, которую нельзя уничтожить. Все остальное - страдание. Красота рождает в нас чувство блаженства, сравнимое разве что с угрызениями совести или жалостью к себе. Но разве ты плачешь ночами от осознания пережитых страданий, мой мальчик? Согласись, плачущие достойны презрения. Или искреннее раскаяние неожиданно завладело тобой?
Он с улыбкой взглянул на А.
- Don’t be sad. Будь весел, мой друг. Твой счастливый билет у тебя в кармане, и на шее - ключи от всех дверей. Сколько будет еще рассветов и закатов!.. Сколько в мире красоты, ты когда-нибудь думал об этом? Вечной жизни не хватит, чтобы увидеть все сокровища мира. Даже одиночество не властно над тобой, мой мальчик, потому что я рядом с тобой. И пока ты выбираешь... верные сюжеты для своих картин - я буду развлекать тебя лучшим образом!..
С его оживленного лица пропали все черты надменности, искрилась в глазах игривая хитрость.
- По воскресеньям, - продолжал он, - мы с тобой будем ходить на мессу! А все остальное время ты, подобно мне, твоему, не побоюсь этого слова, учителю, будешь искать и присваивать красоту, чтобы сделать ее бессмертной. Подумай, как много картин ты еще напишешь! Или может…
Джулиано хитро, но мрачно и без улыбки, с иронией, пронзительно взглянул в глаза художника.
- Может быть… ты хочешь… закончить эту историю? And go to that area of darkness, from where there is no return?
Слова эти произвели на героя сильнейшее впечатление. Они были ему невыносимо знакомы, но он не мог вспомнить, где и когда их слышал. Это ощущение, которое принято называть словом де жа вю, не раз постоянно посещало его во время общения с Джулиано, но сейчас произошло нечто особенное. И мысль о том, что Джулиано так просто спрашивает его об этом, в этот раз явно требуя ответа, вызвала чувство страха.
- У меня есть выбор? - спросил он серьезно.
- Конечно! - улыбнулся Джулиано так, будто был несказанно счастлив сообщить это. - Я же говорю тебе! Нужно просто выбирать верные сюжеты для своих картин. В точности так, как ты делаешь это сейчас. Разве не ясно? Все просто, проще не бывает. Пойдем. Солнце все выше, жарко становится…
Они поднялись в квартиру Джулиано, и хозяин по темному коридору провел гостя в свой кабинет, где А. никогда не бывал раньше. Комната эта в первую же секунду напомнила о чем-то сказочном, царила здесь совершенно особенная атмосфера: сквозь узкие щели тяжелых темно-вишневых штор лучи утреннего солнца почти не проникали в полумрак развешанных по стенам гобеленов с библейскими сюжетами, старинных, выцветших, темных, и в белом камине в углу горели, потрескивая, дрова, озаряя волшебным золотом узор потертого ковра, и огонь играл, ярко отражаясь в тусклой позолоте украшений резного стола из темного дерева, и было здесь большое количество тесно расставленной черной мебели (высокий книжный шкаф, кресла, и диван, и козетка в темно-красных узорах, и чернеющие тем же ценным деревом столики, и напольные часы с боем), несколько хрупких лазурно-белых делфтских ваз с тугими пышными букетами (красными розами, желтыми розами, с бледно розовыми тюльпанами, и с кроваво-красными тюльпанами), две чудесные настольные лампы, глобус, серебряный залитый воском семисвечник и подсвечник с потухшим огарком на каминной полке, и еще множество предметов было здесь, один прекрасней другого, и корешки книг все были разных тускло-темных оттенков, озаренные золотыми латинскими буквами имен и названий, на письменном столе белая фарфоровая по краям украшенная цветочным узором тарелка с мутно-янтарной веткой переспелого винограда, а на стене над диваном - зимний голландский пейзаж.
- Располагайся, - сказал Джулиано и первым делом, пройдя в дальнюю часть вытянутой прямоугольной комнаты, плотнее задернул шторы на окнах.
Подписывайтесь на мой канал и читайте все главы бесплатно!