– Хорошо, что переоформили. Теперь точно наше.
Голос Марины — тихий, довольный. Я замерла в коридоре. Пришла без звонка — хотела внука порадовать, торт принесла. А они на кухне, дверь приоткрыта.
– Да, ты права была, — это Андрей. Мой сын. — Так спокойнее.
– Вот видишь. А ты боялся.
Я стояла с тортом в руках. Не понимала.
Переоформили. Что переоформили?
Вошла на кухню. Они обернулись — Марина дёрнулась, Андрей побледнел.
– Мам? Ты чего без звонка?
– Торт принесла. Что вы переоформили?
Тишина.
Марина отвернулась к окну. Андрей смотрел в стол.
– Андрей. Что вы переоформили?
– Мам, это… Ну, это просто формальность.
– Какая формальность?
– Квартиру. На Марину записали. Так для ипотеки лучше.
Я поставила торт на стол. Медленно. Руки не дрожали — пока.
– На Марину. Квартиру, на которую я дала первый взнос.
– Мам…
– Миллион восемьсот тысяч. На которые я четырнадцать лет копила. Эту квартиру?
Андрей молчал.
Четырнадцать лет. Я стояла и думала — четырнадцать лет. Каждый месяц — восемь тысяч в заначку. Зарплата сорок пять, потом пятьдесят, откладывала восемь. Потом десять. Иногда — двенадцать, когда премия.
Четырнадцать лет я не была в отпуске. Последний раз видела море в две тысячи девятом. Подруги ездили в Турцию, в Египет, в Сочи — я сидела дома. «Не могу, денег нет». А деньги были. Лежали на счёте. Для сына. Чтобы ему было легче.
Три года ходила с больным зубом. Коронка нужна была — сорок тысяч. Я терпела. Пила обезболивающие. Потому что сорок тысяч — это пять месяцев откладывания. Пять месяцев к его квартире.
Ремонт в своей квартире — откладывала. Обои пожелтели, линолеум протёрся — ладно, потом. Сначала — ему.
Миллион восемьсот. И теперь — всё на ней.
– Почему?
– Мам, так надёжнее. Если что случится…
– Если что случится — что?
Он замолчал.
Марина обернулась. Лицо спокойное, холодное.
– Так принято. Квартира на жену — это защита семьи. Вы же хотите, чтобы у нас семья была крепкая?
Я смотрела на неё. Двадцать восемь лет. Полтора года замужем. И уже — хозяйка квартиры, которую оплатила я.
– Марина, мои деньги — четверть этой квартиры. По справедливости — это моя доля.
– Какая доля? Вы нам помогли, спасибо. Но это подарок. Подарки не делят.
Подарок. Миллион восемьсот тысяч — подарок.
– Я не дарила. Я помогала сыну. С условием, что это его квартира.
– Теперь — наша. Семейная.
– На тебе записанная. Сто процентов.
Она пожала плечами:
– Это детали.
Детали. Четырнадцать лет — детали.
Я посмотрела на Андрея.
– Ты что молчишь?
– Мам, ну не начинай…
– Не начинай? Я четырнадцать лет откладывала. Каждый месяц. Чтобы тебе помочь. А ты молча переоформляешь всё на жену — и «не начинай»?
– Мы же семья…
– Семья. А я — кто?
Он не ответил.
Я взяла сумку.
– Торт на столе. Приятного аппетита.
И вышла.
На улице шёл дождь. Мартовский, холодный. Я стояла у подъезда и пыталась вдохнуть. Не получалось. В груди — камень. Тяжёлый, ледяной.
Позвонила Нине. Сестра взяла сразу.
– Ты чего?
– Они квартиру переоформили. На Марину. Мои деньги — всё.
Молчание.
– Как переоформили?
– Молча. Без меня. Я случайно узнала.
Нина выругалась — тихо, сквозь зубы.
– Вот сволочи.
– Нин, это мой сын.
– Сын, который забыл, чьи деньги. Сколько ты дала?
– Миллион восемьсот.
– Охренеть. И теперь — всё на ней?
– Да.
– И что он сказал?
– «Так надёжнее».
Нина помолчала.
– Надёжнее для кого?
Хороший вопрос. На который я не знала ответа.
Домой ехала в автобусе. Смотрела в окно. Мимо проплывали дома, магазины, люди с зонтами. А я думала: четырнадцать лет. Четырнадцать лет я жила ради этого. Ради его квартиры. Его будущего. Его семьи.
А теперь — «подарок». Спасибо и до свидания.
Вечером позвонил Андрей.
– Мам, ты обиделась?
– Нет. Я в шоке.
– Ну мам, ты же понимаешь…
– Не понимаю. Объясни.
Он вздохнул.
– Марина настояла. Сказала — так правильно. Если со мной что случится, она не останется ни с чем. И вообще — жена должна чувствовать себя защищённой.
– А я? Я должна чувствовать себя как?
– Мам, это же не значит, что мы тебя не ценим. Мы ценим. Спасибо за помощь.
Спасибо за помощь. Миллион восемьсот — «спасибо за помощь».
– Андрей. Я хочу, чтобы ты понял. Это не подарок. Это — мой вклад в твою квартиру. Четверть стоимости. Я не просила расписку, потому что ты — мой сын. Но это не значит, что деньги исчезли.
– Мам, ну что ты хочешь? Чтобы мы тебе вернули?
– Я хочу, чтобы ты признал — это мои деньги. И поступил честно.
– Как честно?
– Либо доля на меня, либо возврат.
Молчание. Долгое.
– Мам, это невозможно. Марина не согласится.
– Марина не согласится вернуть мои деньги?
– Она считает, что это был подарок.
– А ты?
Снова молчание.
– Мам, я не хочу ссориться.
– Я тоже не хочу. Но я хочу справедливости.
– Это сложно.
– Нет. Это просто. Ты просто не хочешь.
Он положил трубку.
Я сидела в темноте. Не включала свет. Смотрела на телефон.
Мой сын. Которого я растила одна. Которому отдала всё, что могла. И который только что сказал — «Марина не согласится».
Не он решает. Она.
Через две недели я пришла к ним снова. Позвонила заранее — Андрей открыл, улыбнулся натянуто.
– Привет, мам. Проходи.
Марина была на кухне. Кивнула — без улыбки.
– Здравствуйте.
Я села за стол. Андрей суетился — чай, печенье. Марина сидела напротив, смотрела в телефон.
– Я хочу поговорить, — сказала я. — Серьёзно.
Андрей сел рядом. Марина подняла глаза.
– О чём?
– О квартире. О деньгах.
– Мы уже говорили, — Марина пожала плечами. — Это закрытая тема.
– Для тебя — закрытая. Для меня — нет.
– Мам… — Андрей начал.
– Подожди. — Я достала телефон. Открыла скриншот. — Вот. Перевод от двенадцатого сентября две тысячи двадцать третьего. Один миллион восемьсот тысяч рублей. Получатель — Андрей Сергеевич Котов. Мой сын.
Положила телефон на стол.
– Это — мои деньги. Которые я копила четырнадцать лет. Каждый месяц — восемь тысяч. Потом десять. Потом двенадцать. Четырнадцать лет.
Марина смотрела на экран. Лицо — каменное.
– И что?
– И то, что эти деньги — не подарок. Это — мой вклад. В квартиру моего сына. Не твою.
– Теперь — наша.
– На тебе записанная. Сто процентов. А моих денег там — четверть. Двадцать пять процентов.
– Вы нам помогли. Мы благодарны.
– Благодарны. — Я усмехнулась. — Четырнадцать лет я не была в отпуске. Четырнадцать. Последний раз море видела, когда Андрею было семнадцать. С тех пор — ни разу.
Андрей опустил глаза.
– Три года ходила с больным зубом, — продолжала я. — Коронка нужна была — сорок тысяч. Пять месяцев откладывания. Я терпела. Пила таблетки. Потому что эти сорок тысяч — это ближе к его квартире.
– Мам, я не знал…
– Не знал. Потому что я не рассказывала. Я просто делала. Каждый месяц. Четырнадцать лет.
Марина скрестила руки на груди.
– Это был ваш выбор. Никто не заставлял.
Я посмотрела на неё.
– Правильно. Мой выбор. Помочь сыну. Не тебе.
– Я его жена.
– Полтора года. А я — его мать. Тридцать один год.
– И что вы хотите?
– Справедливости. Либо долю на меня оформить — двадцать пять процентов. Либо вернуть деньги.
Марина рассмеялась. Коротко, сухо.
– Вернуть миллион восемьсот? Откуда?
– Ипотеку платите. Зарплаты хорошие. Можете рефинансировать, взять больше — и вернуть.
– Это бред.
– Это — мои деньги.
Андрей вмешался:
– Мам, давай успокоимся…
– Я спокойна. Я просто хочу знать — вы вернёте или нет.
Молчание.
Марина посмотрела на Андрея. Он на неё. Какой-то немой разговор.
– Нет, — сказала Марина. — Это был подарок. Мы ничего не должны.
Я встала.
– Хорошо. Тогда — и я вам ничего не должна.
– В смысле?
– В прямом. Вы хотели, чтобы я помогла с ремонтом на кухне? Не помогу. Просили в июле посидеть с квартирой, пока вы в отпуске? Не посижу. Ждали подарок на годовщину — новую люстру? Не будет.
Андрей дёрнулся:
– Мам, это мелочно…
– Мелочно? Миллион восемьсот — не мелочь. А люстра — мелочь. Вот и считайте.
Марина встала.
– Вы нас шантажируете?
– Нет. Я просто больше не дарю ничего людям, которые не ценят.
– Мы ценим!
– Не ценишь, Марина. Ты считаешь, что мои четырнадцать лет — это «ваш выбор, никто не заставлял». Хорошо. Теперь мой выбор — не помогать.
Я взяла сумку.
– Андрей, ты мой сын. Я тебя люблю. Но я не буду притворяться, что всё нормально.
Он молчал. Смотрел в стол.
Я вышла.
На лестничной клетке остановилась. Прислонилась к стене. Ноги не держали.
Телефон завибрировал. Нина:
«Ну как?»
Я написала: «Отказали. Подарок, говорят».
Ответ: «Сволочи. Приезжай ко мне, чаю выпьем».
Поехала к сестре.
У Нины — тепло, уютно. Она налила чай, положила варенье.
– Рассказывай.
Я рассказала. Всё. Каждое слово.
Нина слушала. Потом сказала:
– Знаешь, я Андрюшку люблю. Но он — тряпка. Всегда был. Под Маринкой — совсем сломался.
– Он не плохой…
– Не плохой. Слабый. А она — сильная. И хваткая. Увидела деньги — и забрала.
– Это же квартира моего сына…
– Была. Теперь — её. И она это прекрасно понимает.
Я пила чай. Горячий, сладкий. И думала: что дальше?
Нина сказала:
– Ты правильно сделала, что отказала в помощи. Но этого мало.
– А что ещё?
– Не знаю. Но они должны понять — так нельзя.
Я не знала как. Пока не знала.
Через месяц Андрей позвонил.
– Мам, у нас семейный обед в воскресенье. У Марининых родителей. Приходи.
Я удивилась.
– Вы меня зовёте?
– Ну да. Валентина Петровна хотела познакомиться поближе. Говорит — сваты должны общаться.
Валентина Петровна — мать Марины. Видела её на свадьбе — один раз. Важная, громкая, в дорогом платье.
– Зачем?
– Мам, ну просто семейный обед. Без повода.
Я подумала. И согласилась.
Приехала в воскресенье. Квартира у Валентины — большая, богатая. Три комнаты, евроремонт, мебель итальянская.
Гости уже собрались. Валентина, её муж Сергей Иванович, какая-то тётка — сестра Валентины, пара друзей семьи. Андрей и Марина, конечно.
Меня встретили вежливо. Усадили за стол, налили вина.
Разговоры шли обычные — погода, политика, курс доллара. Я сидела, слушала. Ждала.
И дождалась.
Валентина подняла бокал.
– А давайте выпьем за наших молодых! За их квартиру — свою, собственную! Молодцы, сами всего добились!
Сами. Добились.
Я почувствовала, как сжались пальцы на ножке бокала.
– Сами? — сказала я тихо.
Валентина не услышала. Продолжала:
– Мариночка у меня умница! Хозяйка! Квартиру обустроила — загляденье! Всё сама выбирала — мебель, шторы…
– На какие деньги? — спросила я громче.
Разговоры стихли.
Валентина посмотрела на меня.
– Простите?
– На какие деньги квартира?
– Ну как… Ипотеку взяли, первый взнос накопили…
– Накопили?
Я достала телефон. Открыла скриншот. Тот самый.
– Вот. Перевод от двенадцатого сентября две тысячи двадцать третьего года. Один миллион восемьсот тысяч рублей. Мой перевод. На счёт моего сына. Первый взнос на эту квартиру.
Тишина.
Марина побледнела.
– Это не…
– Это — правда. Четырнадцать лет я копила эти деньги. Каждый месяц. Чтобы помочь сыну.
Валентина нахмурилась:
– Ну, помогли — спасибо. Это же нормально, родители помогают…
– Нормально. Только вы говорите — «сами добились». А это — мои деньги. Четверть квартиры — мои.
– Катерина… — Сергей Иванович начал.
– Подождите. — Я встала. — Я хочу, чтобы все знали. Эта квартира, которой вы так гордитесь — она не «сама купленная». Миллион восемьсот тысяч — мои. Которые я копила четырнадцать лет. Не ездила в отпуск. Не лечила зубы. Откладывала каждую копейку.
Повернулась к Марине.
– А теперь квартира — вся на тебе. Сто процентов. Мне — ноль. Мой сын даже не спросил — просто переоформил. «Так надёжнее», он сказал.
– Это семейное дело! — Марина вскочила.
– Семейное? Хорошо. Тогда и решайте по-семейному. Либо доля — двадцать пять процентов на меня. Либо возврат денег. Либо — я вам больше не помогаю. Ни деньгами, ни временем, ни чем.
Валентина встала:
– Это неслыханно! Вы шантажируете детей!
– Я требую справедливости. Это — мои деньги. Я их не дарила. Я — помогала. Есть разница.
– Какая разница? Дали — значит, дали!
– Дала — сыну. Не Марине. А теперь всё — на ней. Моего сына там ноль. И меня — ноль.
Андрей сидел белый, молчал.
– Сынок, — я повернулась к нему, — ты хоть что-нибудь скажешь?
Он открыл рот. Закрыл.
Марина сказала:
– Мама, не слушай её. Это её проблемы.
– Мои проблемы — миллион восемьсот. Которые вы считаете подарком. А я считаю — долгом.
Я положила телефон в сумку.
– Я не хочу скандала. Я хочу, чтобы вы знали правду. Эта квартира — не только ваша. Там четверть — моя. По справедливости.
Повернулась к двери.
– И пока эта четверть не вернётся ко мне — в виде доли или денег — я вам не помощница. Ни с ремонтом, ни с детьми, ни с чем.
Вышла.
На лестнице остановилась. Сердце колотилось. Руки дрожали.
Я сделала это. При всех. При сватах, при чужих людях. Сказала правду.
Телефон завибрировал. Андрей:
«Мама, ты зачем это сделала?»
Я написала: «Затем, что молчать — больше не могу».
Ответ: «Ты нас опозорила».
«Нет. Я сказала правду. Позорят — те, кто забирает чужое и называет подарком».
Он не ответил.
Прошло четыре месяца.
Андрей звонит редко. Раз в две недели. Разговоры — короткие, сухие. «Как дела?» — «Нормально». — «Ну ладно, пока».
Марина не звонит совсем. Не пишет. Делает вид, что меня нет.
Деньги не вернули. Долю не оформили. Даже не обсуждали больше — я поняла, что бессмысленно.
Нина говорит — правильно сделала. «Хоть теперь знают, чьи деньги. А то — сами всего добились!»
Через два месяца после того обеда я узнала — Марина беременна. От Нины узнала. Не от сына.
– Андрей тебе не сказал?
– Нет.
– Вот сволочь.
Я промолчала. Что тут скажешь?
Через неделю он всё-таки позвонил.
– Мам, у нас будет ребёнок. Марина беременна.
– Поздравляю.
– Мам, ты могла бы порадоваться…
– Я рада. Но радость и обида — это разные вещи. Одно не отменяет другого.
Молчание.
– Ты будешь помогать? С внуком?
Я вздохнула.
– Андрей. Ты спрашиваешь меня — буду ли я помогать. После всего.
– Мам, это же внук…
– Внук. Которого я узнала не от тебя, а от тёти Нины. Потому что ты два месяца молчал.
– Мы хотели убедиться, что всё хорошо…
– Ты хотел, чтобы я не знала. Потому что тебе стыдно. Потому что ты понимаешь — ты неправ.
Он не ответил.
– Я скажу честно. Я буду любить внука. Обязательно. Но помогать — деньгами, временем, чем угодно — не буду. Пока не решится вопрос с квартирой.
– Это шантаж.
– Это — последовательность. Вы взяли мои деньги и сказали «спасибо за подарок». Я приняла это к сведению. Больше подарков не будет.
– Мама, ты сама всё разрушила.
– Нет, сынок. Не я. Ты. Когда переоформил квартиру на жену — молча, без меня. Когда сказал «так надёжнее». Когда не заступился за меня ни разу.
Он положил трубку.
Я сидела в тишине. Думала.
Может, я неправа. Может, надо было — просто отпустить. Четырнадцать лет — ладно, что было, то было. Подарок — значит, подарок. И помогать с внуком. И делать вид, что всё нормально.
Но я не могу.
Миллион восемьсот тысяч — это не просто деньги. Это — четырнадцать лет моей жизни. Каждый месяц без отпуска. Каждый поход в магазин с калькулятором. Каждый больной зуб, который терпела. Каждая мечта, которую откладывала.
Это — моя жизнь. Которую я вложила в будущее сына.
А он — отдал жене. И сказал: «Так надёжнее».
Надёжнее — для кого?
Нина говорит — ты молодец. Стоишь на своём.
Андрей написал вчера: «Мама, если ты не будешь помогать с внуком — мы не будем его тебе показывать».
Я ответила: «Это твой выбор. Как и переоформление квартиры — твой выбор. Живи с ними».
Он не ответил.
Может, я больше никогда не увижу внука. Может, они отрежут меня совсем — сына и будущего ребёнка. Может, Марина добьётся своего — и я останусь одна.
Но я не буду притворяться, что всё нормально. Не буду делать вид, что миллион восемьсот — мелочь. Не буду улыбаться и благодарить за то, что меня ограбили.
Я стояла у окна. За окном — апрель, солнце, первая зелень.
Жизнь продолжается. С внуком или без него.
Я не жалею. Почти.
Только иногда, ночью, думаю: а может, надо было промолчать? Может, лучше — внук, чем правда?
А потом вспоминаю: четырнадцать лет. Восемь тысяч в месяц. Ни одного отпуска. Больной зуб три года.
И понимаю — нет. Не лучше.
Перегнула я тогда? Отказалась помогать с внуком — жестоко?
Или миллион восемьсот — не те деньги, которые можно забыть и простить?
Что скажете?