Май в этом году выдался неприлично жарким. Моя дача, мой маленький рай в сорока километрах от городской суеты, утопала в цветущей сирени. Я стояла посреди огорода, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. На мне были старые треники с вытянутыми коленями и панама, которую давно пора было пустить на ветошь, но именно здесь, среди грядок с молодой редиской и тянущимися к солнцу побегами помидоров, я чувствовала себя по-настоящему живой.
Работа на земле — это не про выгоду. Это про контроль над собственной судьбой. Посадишь семечко, дашь ему воды и заботы — и оно отблагодарит. Люди, к сожалению, устроены гораздо сложнее.
Звук гравия под колесами дорогого внедорожника разрезал тишину субботнего полдня. Я вздохнула. Мой муж, Геннадий, уже бежал открывать ворота, на ходу натягивая чистую футболку. Его движения были суетливыми, почти заискивающими.
— Приехали! — радостно крикнул он мне. — Галина Петровна с Ирочкой пожаловали! Вера, ты скоро?
«Галина Петровна», — мысленно повторила я. Моя сватья. Женщина, которая считала, что маникюр за пять тысяч рублей — это весомый аргумент против того, чтобы держать в руках лейку.
Из машины вышла Галина — как всегда, безупречная. Белые льняные брюки (на дачу!), широкополая шляпа и огромные солнцезащитные очки, за которыми она прятала свой вечно оценивающий взгляд. Следом за ней выпорхнула её дочь, жена нашего сына, Ира.
— Верочка, деточка! — пропела Галина, даже не пытаясь подойти ближе к перекопанной грядке. — Ну как ты тут? Всё копаешься? Не бережешь ты себя, ох, не бережешь.
Она остановилась на бетонной дорожке, словно невидимый барьер отделял её чистый мир от моей «грязи».
— Здравствуй, Галя, — я воткнула тяпку в землю и направилась к ним. — Рада видеть. Помочь не предлагаю, вижу, ты в парадном.
— Ой, ну что ты! — Галина картинно всплеснула руками. — Мы же только на часок, на свежий воздух. Геночка сказал, что сегодня будет его фирменная шейка. Я даже завтракать не стала, так предвкушала!
Геннадий уже вовсю суетился у мангала. У него был свой ритуал: уголь только дубовый, маринад только по «секретному рецепту». В эти моменты он чувствовал себя королем положения. И Галина это знала. Она виртуозно играла на его самолюбии, рассыпаясь в комплиментах его кулинарным талантам, пока я таскала из дома тяжелые подносы с овощами, зеленью и посудой.
— Мам, смотри, какая клубника уже большая! — Ира присела у грядки.
— Не трогай, Ирочка, испачкаешься, — осадила её мать. — Вера нам потом соберет в лоточек, правда, Верочка? С собой возьмем, в городе такая химия одна продается.
Я промолчала. Внутри кольнуло. Эта клубника стоила мне двух недель борьбы с долгоносиком и трех бессонных ночей, когда были заморозки и я укрывала каждый кустик пленкой.
Обед прошел по привычному сценарию. Галина восседала в тени старой яблони, дегустируя мясо и критикуя «соседский беспорядок» за забором.
— Знаешь, Вера, — сказала она, изящно отправляя в рот кусочек шашлыка, — я всегда поражалась твоему трудолюбию. Но зачем столько сажать? Ведь всё можно купить. Вот мы с Ирочкой предпочитаем тратить время на саморазвитие, на выставки. А ты... ты будто врастаешь в эти сотки.
— Кто-то же должен кормить «саморазвивающихся» натуральными продуктами, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Мама имела в виду, что тебе нужно больше отдыхать, — попыталась сгладить углы Ира, но Галина лишь хмыкнула.
— Отдыхать она будет зимой. А сейчас — посмотри, какая благодать! Гена, дорогой, а можно еще кусочек того, с корочкой? У тебя золотые руки!
Геннадий просиял. Он не видел (или не хотел видеть), что за этим восхищением скрывается элементарный потребительский расчет. Для Галины наша дача была бесплатным рестораном на выезде с бонусом в виде сумки экологически чистых овощей в багажнике перед отъездом.
Когда солнце начало клониться к закату, Галина поднялась.
— Ну, пора и честь знать. Загостились мы у вас. Верочка, ты там обещала... ну, зеленушки какой, редисочки? И клубничку, если можно.
Я шла к грядкам, а в голове стучала одна и та же мысль: «Почему я это делаю?». Я рвала укроп, вытягивала из земли сочную редиску, аккуратно складывала ягоды в пластиковый контейнер. Мои руки дрожали.
— Вот, возьмите, — я протянула пакет Галине.
— Спасибо, дорогая! Мы, наверное, в следующие выходные снова заскочим? Гена говорил, что будет делать рыбу на решетке?
Я посмотрела ей прямо в глаза. Галина улыбалась — той самой пустой, фарфоровой улыбкой, которая никогда не затрагивала её холодные серые глаза.
— Посмотрим, Галя. Погода нынче переменчивая.
Когда их машина скрылась за поворотом, на даче воцарилась тишина. Но это была не та уютная тишина, которую я так любила. Это была тишина перед бурей. Я посмотрела на пустой стол, на гору грязной посуды, которую Гена, конечно же, «оставил на завтра», и на свои мозолистые руки.
— Вера, ты чего там застыла? — крикнул муж из веранды. — Иди чаю попьем, отлично же посидели! Сватья в восторге.
— Отлично, Гена. Просто отлично, — тихо сказала я.
В тот вечер я впервые не пошла поливать огурцы. Я села на крыльцо и стала смотреть на заходящее солнце. В голове начал созревать план. Медленный, как рост озимого чеснока, но неотвратимый.
Если Галина Петровна любит только «вкус» моей дачи, но презирает её «запах» и труд, значит, пришло время изменить меню. Осень была еще далеко, но я уже знала: в этом году урожай будет особенным. И достанется он не всем.
Июнь пролетел в бесконечных заботах. Моя стратегия «тихого наблюдения» начала давать первые плоды. Я заметила, что Галина Петровна выработала идеальный график: она звонила Геннадию ровно в тот момент, когда мясо уже было замариновано, а угли в мангале начинали подергиваться седым пеплом.
— Геночка, мы тут с Ирочкой мимо проезжали, решили на пять минут заскочить, подышать вашим волшебным воздухом! — раздавалось из динамика телефона.
И эти «пять минут» неизменно превращались в пятичасовой банкет.
В середине июля жара стала невыносимой. Воздух дрожал над грядками, и даже сорняки, казалось, молили о пощаде. Я проводила на огороде по пять часов в день, борясь за каждый куст баклажана. Моя спина ныла, а кожа приобрела оттенок темного затяжного печенья.
В ту субботу я решила, что пора начинать эксперимент.
— Вера, Галина звонила, — Гена заглянул в теплицу, где я подвязывала тяжелые, налитые соком «бычьи сердца». — Сказала, что привезут к обеду какой-то особенный соус к мясу. Ты бы приготовила салат из тех розовых помидоров, а? Ирочка их очень полюбила.
Я вытерла лоб и посмотрела на мужа. Он выглядел счастливым — роль гостеприимного хозяина была его любимым амплуа.
— Конечно, Гена. Но сегодня у меня много работы. Нужно прополоть дальний участок с картошкой, пока жук не напал. Пусть Галя и Ира мне немного помогут, там дел на полчаса в четыре руки.
Гена осекся. Его лицо вытянулось.
— Вер, ну ты чего? Они же в гости... У Галины аллергия на пыльцу, ты же знаешь. А Ирочка... ну, у неё маникюр, она только вчера из салона.
— Понимаю, — спокойно ответила я, не отрываясь от работы. — Аллергия и маникюр. Очень уважительные причины. Тогда салат будет попозже.
Гости прибыли в час дня. Галина Петровна в ослепительно белом сарафане выглядела как видение из модного журнала о загородной жизни. Она грациозно выбралась из машины, держа в руках крошечную баночку соуса.
— Верочка! — воскликнула она, прикрывая нос кружевным платочком. — Какая жара, правда? Мы еле доехали. Ирочка, достань из багажника те пустые ящики, которые мы привезли. Вера, дорогая, я подумала — зачем добру пропадать? У тебя же огурцы пошли, и кабачки... Мы возьмем немного для маринадов?
Я вышла им навстречу, намеренно не снимая грязные садовые перчатки.
— Здравствуй, Галя. Огурцов в этом году много, но они все «в траве». Я как раз собиралась полоть. Пойдем со мной? Заодно и выберешь, какие тебе нравятся.
Галина Петровна замерла. Её брови поползли вверх, задевая край шляпы.
— Полоть? Я? Верочка, ты, верно, шутишь. В такой зной? Это же вредно для сердца! И потом, посмотри на мои туфли. Это же натуральная замша.
— Ой, мам, правда, там же земля, — поддакнула Ира, прячась за спину матери. — Мы лучше на веранде подождем, пока папа мясо дожарит.
Я пожала плечами.
— Как знаете. Но огурцы сегодня собирать не буду — спина прихватила. Так что, если нужны овощи, придется либо подождать до вечера, либо... — я сделала паузу, — помочь.
На веранде воцарилось неловкое молчание. Геннадий, почувствовав неладное, начал громко звенеть шампурами.
— Девочки, не ссорьтесь! Вера просто устала. Садитесь, сейчас всё будет.
Обед прошел натянуто. Галина Петровна ела шашлык с таким видом, будто делала нам великое одолжение. Она то и дело поглядывала на свои часы и вздыхала.
— Знаешь, Вера, — начала она, отодвигая пустую тарелку, — я всегда считала, что семья — это когда друг другу помогают без лишних просьб. Вот мы приехали, привезли соус, развлекли вас беседой... А ты выставляешь какие-то условия. Это так... мещански.
— Помощь, Галя, — это когда в обе стороны, — ответила я, глядя, как по её холеному лицу ползет тень раздражения. — Ты любишь мои закатки, любишь свежую ягоду. Но ты хоть раз спросила, сколько стоит машина навоза? Или сколько литров воды уходит на полив в такую сушь?
— Вера, ну зачем ты о деньгах! — вмешался Гена. — Мы же свои люди!
— Вот именно, Геночка, — подхватила Галина. — Свои люди не считаются. Кстати, Вера, я заметила, у тебя там малина начала созревать. Ирочка так хочет малинки... Собери нам ведерко, пока мы кофе попьем?
Я улыбнулась. Это была та самая улыбка, которую мой дед называл «предгрозовой».
— Знаешь, Галя, я как раз хотела сказать. В этом году малина уродилась мелкая. Чтобы собрать ведерко, нужно часа три провести в колючих кустах. У меня сегодня по плану — отдых. Я решила последовать твоему совету и больше заниматься «саморазвитием». Сейчас пойду в гамак с книгой.
Галина Петровна поперхнулась кофе.
— Как это — в гамак? А малина? А кабачки? Мы же ящики привезли!
— Оставь их в сарае, Галя. В сентябре, когда будет сбор урожая, они пригодятся. Если, конечно, будет что собирать.
Весь остаток дня сватья провела в состоянии легкого шока. Она не привыкла к отказам. Она привыкла, что «Верочка-труженица» молча упаковывает дары природы в её багажник, извиняясь за то, что помидоры недостаточно крупные.
Когда они уезжали, багажник внедорожника был непривычно легок. Никаких ящиков с огурцами, никаких ведер с малиной. Только пустая баночка из-под «особенного соуса» сиротливо стояла на столе.
— Ты зря так с ней, — буркнул Гена, когда машина скрылась за лесом. — Она обиделась.
— Обида — это полезное чувство, Гена. Оно заставляет задуматься.
— О чем?
— О том, что шашлыки заканчиваются, а осень — неизбежна.
Я смотрела на свои грядки. В лучах заходящего солнца они казались полем битвы. И я знала, что главный бой еще впереди. В августе, когда овощи потребуют переработки, Галина Петровна обязательно вернется. Она решит, что мой «каприз» прошел, и снова потребует свою долю.
Но я уже начала готовить «сюрприз». В дальнем углу сада, скрытом за густыми зарослями сирени, стояли три старых бочки. Именно там я решила хранить то, что Галина Петровна считала своим по праву.
Вечером я зашла в дом и достала свой блокнот. На чистой странице я написала: «Август. Сценарий №2: Урожай невидимка».
Мелодрама только начиналась. И если моя сватья думала, что она — главный режиссер в этой семье, то её ждало горькое разочарование. Вкус этого разочарования будет покрепче любого маринада.
— Вера, ты идешь спать? — позвал Гена.
— Иду, дорогой. Завтра нужно встать пораньше. Нужно подготовить погреб. В этом году там будет очень много места... для моих собственных запасов.
Я выключила свет, чувствуя странное удовлетворение. Раньше я боялась её осуждения, боялась показаться жадной или невоспитанной. Но теперь, глядя на свои натруженные руки, я поняла: истинная воспитанность — это не умение держать вилку для рыбы, а умение уважать чужой труд. И если Галина Петровна не смогла выучить этот урок по-хорошему, осенью ей придется сдавать экзамен.
Август навалился на сад тяжёлым, липким зноем. Это было время, когда земля отдавала всё, что накопила за весну и лето. Помидоры лопались от собственного сока, перцы сияли глянцевыми боками, а яблони гнулись к самой траве под тяжестью плодов. Обычно в это время мой дом превращался в филиал консервного завода: пар, кипящие рассолы, звон банок и бесконечный запах уксуса и укропа.
Но в этом году на моей кухне царила странная, почти заговорщическая тишина.
Геннадий нервничал. Он видел, что я собираю урожай, но не видел привычных батарей банок на подоконниках.
— Вер, а где всё? — спрашивал он, заглядывая в пустую кладовку. — Ты же вчера два ведра слив принесла. И огурцы... куда ты их деваешь?
— В погреб, Геночка, всё в погреб, — отвечала я, не уточняя, что в погребе теперь стоял крепкий замок, ключ от которого лежал в кармане моего фартука. — Решила в этом году попробовать холодный способ засолки. Меньше пара, больше витаминов.
На самом деле я вела двойную жизнь. Ранним утром, пока муж ещё спал, я собирала самое лучшее и отвозила своей старинной подруге, Тамаре. У неё был большой гараж и такая же страсть к справедливости, как у меня. Мы договорились: я снабжаю её овощами для её большой семьи, а она хранит мои личные запасы у себя до поры до времени.
Галина Петровна позвонила в середине месяца. Её голос в трубке звучал непривычно ласково, почти елейно.
— Верочка, дорогая! Мы тут подумали... Скоро ведь Спас, яблочки поспели? И Ирочка так мечтает о твоём фирменном лечо. Помнишь, в прошлом году ты нам целую коробку дала? Мы за зиму всё съели, даже баночки вылизали!
«Ещё бы вы их не вылизали», — подумала я, вспоминая, как Галина тогда даже «спасибо» сказала сквозь зубы, заметив, что в лечо «маловато болгарского перца».
— Приезжайте, Галя, — ответила я вслух. — Яблочки есть. И мясо Гена уже купил.
В эту субботу я подготовилась основательно. Я намеренно оставила на виду только те грядки, которые уже «отошли» или пострадали от вредителей. Теплицу я закрыла на засов, завесив стёкла старым спанбондом — якобы от палящего солнца.
Когда чёрный внедорожник зашуршал гравием, я вышла встречать гостей в самом своём потрёпанном виде. Рваная футболка, старая косынка, лицо, густо намазанное кефиром (отличная маска от ожогов и прекрасный декоративный элемент для образа «замученной дачницы»).
— О боже, Вера! Что с тобой? — Галина Петровна даже не вышла из машины сразу, опасливо приоткрыв окно.
— Ой, Галочка, беда в этом году, — я картинно вздохнула и привалилась к забору. — Тля сожрала всё, что не сгорело на солнце. Воды в колодце почти нет, поливать нечем. Вот, борюсь за каждый кустик, лица не жалея.
Ира вышла из машины, держа в руках... пустую плетёную корзину. Огромную, литров на двадцать.
— Мам, смотри, а где же помидоры? — разочарованно протянула она. — Ты же говорила, мы сегодня всё соберём.
— Да вот, деточка, что осталось, — я указала на грядку с пожухлой ботвой, где сиротливо висели два кривых огурца-переростка. — Забирайте, если хотите. Мне уже всё равно.
Галина Петровна наконец вышла, брезгливо перешагивая через сухую ветку. Она направилась к яблоням.
— Ну, хоть яблок-то мы наберём? У тебя же всегда был «Белый налив» ведрами!
— Червивое всё, Галя. В этом году бабочка лютовала, а у меня сил не было опрыскивать. Ты же говорила — химия это вредно. Вот, вырастила натурпродукт.
Галина подошла к дереву, подняла с земли яблоко, сморщилась и тут же отбросила его в сторону.
— Вера, это издевательство. Мы проехали сорок километров ради этого? А где твои соленья? Где лечо? Где маринованные маслята?
— Ой, с грибами совсем плохо — в лесу сушь. А соленья... Не поверишь, Галочка, всё взорвалось. Банки попались бракованные, крышки взлетели. Я так плакала, так плакала...
Геннадий, вышедший на крыльцо с подносом мяса, замер, услышав мою тираду. Он открыл было рот, чтобы сказать, что никакого «взрыва» в доме не слышал, но я так на него посмотрела, что он тут же уткнулся в маринованную шейку.
Весь обед Галина Петровна сидела с лицом человека, которого пригласили на королевский бал, а привели в привокзальную чебуречную. Шашлык казался ей жёстким, хотя Гена превзошёл сам себя. Ирочка постоянно проверяла телефон и капризно ныла, что «интернет на этой дыре совсем не ловит».
— Знаешь, Вера, — ледяным тоном произнесла сватья, отставляя тарелку. — Это безответственно. У тебя есть земля, есть ресурсы. Мы рассчитывали на этот урожай. Нам теперь что, всё в магазине покупать? Ты хоть понимаешь, сколько это стоит?
Я медленно отпила чай из своей любимой щербатой кружки.
— Понимаю, Галя. Труд — он вообще дорого стоит. И нервы. И время. Странно, что ты об этом вспомнила только сейчас, когда твой багажник пуст.
— Ты на что это намекаешь? — Галина сузила глаза.
— Ни на что. Просто констатирую факт: природа в этом году не захотела отдавать дары тем, кто не хотел за ними ухаживать. Знаешь, есть такая поговорка: «Как потопаешь, так и полопаешь». Ты всё лето «топала» только от машины к мангалу. Вот и результат.
— Хамство, — выдохнула Галина. — Гена, ты слышишь, как она разговаривает с твоими гостями?
Геннадий замялся. Он всегда был между двух огней, но в этот раз что-то в его взгляде изменилось. Может, он вспомнил, как я таскала ведра в сорокаградусную жару, пока он «развлекал» гостью историями о рыбалке.
— Галь, ну Вера правда устала. И год сложный...
— Год у неё сложный! — Галина вскочила, поправляя шляпу. — Ирочка, пойдём. Здесь нам больше делать нечего. Никакого гостеприимства, никакой семейной теплоты. Одни упрёки и гнилые яблоки!
Они уехали, не попрощавшись. Ира даже забыла свою огромную корзину на траве.
Когда пыль за их машиной улеглась, Гена сел рядом со мной на ступеньку.
— Вер... А ведь ты наврала. Про банки. И про тлю. Я видел, как ты утром ящики к Тамаре грузила.
— Наврала, — легко согласилась я. — А что мне оставалось? Быть для неё «бесплатным приложением» к огороду? Знаешь, Гена, я ведь не против делиться. Но я против того, чтобы меня использовали как обслугу. Она приезжала сюда не к нам. Она приезжала в супермаркет, где за кассой стоит дурочка-сватья, которой даже «спасибо» платить не обязательно.
Гена долго молчал, глядя на закат.
— И что теперь? Она же больше не приедет.
— Вот именно, Геночка. Именно на это я и рассчитываю. Начинается осень. Моё любимое время. Время, когда спадает жара и становится видно, кто чего стоит.
Я встала и подошла к теплице. Сорвала замок, откинула полог. Внутри пахло жизнью: густой, пряный аромат спелых томатов и зелени ударил в лицо.
— Пошли, Гена. Поможешь мне собрать настоящие помидоры. Вечером будем делать сок. Только для нас. И немного для Тамары.
Осень подкрадывалась незаметно, раскрашивая листья в золото. Мой план сработал идеально, но я знала — это ещё не финал. Главный вывод мне предстояло сделать в сентябре, когда наступит время «закрытия сезона». И я уже знала, что этот вывод перевернёт всю нашу семейную иерархию.
Сентябрь пришел тихий и прозрачный, как старое вино. Жары больше не было, и по утрам на траву ложилась густая, холодная роса. Воздух стал таким чистым, что казалось, будто звуки соседской пилы доносятся не из-за леса, а прямо из нашего двора. Это было время подведения итогов — не только сельскохозяйственных, но и душевных.
Весь месяц от Галины Петровны не было ни слуху ни духу. Геннадий сначала ходил притихший, постоянно поглядывал на телефон, лежащий на кухонном столе, но постепенно и он втянулся в ритм спокойной осени. Мы вдвоем, без спешки и суеты, убирали картофель, срезали тяжелые кочаны капусты и укладывали на чердак поздние груши.
— Знаешь, Вера, — сказал он однажды вечером, перебирая ящики в сарае, — а ведь без них... спокойнее. Я раньше и не замечал, как мы подстраивались под их визиты. Словно на цыпочках ходили в собственном доме.
Я промолчала, но про себя улыбнулась. Это было самое важное признание.
Развязка наступила в последнюю субботу сентября. Я как раз заканчивала обрезать малинник, когда знакомый рокот мотора нарушил тишину. Внедорожник Галины Петровны медленно вкатился во двор. На этот раз она была не в белом льне, а в дорогом кашемировом пальто цвета «верблюжья шерсть». Выглядела она строго и официально, словно судебный исполнитель.
Ирочки с ней не было.
— Здравствуй, Вера, — Галина вышла из машины и, вопреки обыкновению, не стала манерно поправлять шляпу. Она сразу перешла к делу. — Я приехала поговорить. По-взрослому.
Я отложила секатор и сняла перчатки.
— Здравствуй, Галя. Проходи на веранду, чай как раз заварился.
Мы сели друг против друга. Между нами на столе стояла вазочка с моим вареньем из лепестков роз — густым, ароматным, солнечным. Галина посмотрела на него, потом на меня.
— Я была в магазине вчера, — начала она тихим, но твердым голосом. — Хотела купить те овощи, к которым привыкла за годы. И знаешь... я не смогла. Не потому, что дорого — хотя цены кусаются. А потому, что всё оно — мертвое. Пластмассовое. И я поняла, что все эти годы я ела твой труд, Вера. Твой пот, твои бессонные ночи, твою заботу.
Я молчала, ожидая подвоха. Галина никогда не признавала своих ошибок просто так.
— И ещё я поняла, — продолжала она, — почему ты устроила тот спектакль в августе. Ты хотела, чтобы я почувствовала разницу. Чтобы я поняла: дача — это не загородный филиал супермаркета. Это алтарь, на который ты кладешь свою жизнь.
— Не жизнь, Галя, — мягко поправила я. — Любовь. Я люблю эту землю. А когда меня заставляют чувствовать себя прислугой на моей же земле — любовь уходит. Остается только усталость.
Галина Петровна отвела взгляд. Она долго смотрела на облетающую яблоню, а потом вдруг достала из сумочки конверт.
— Здесь деньги. За всё, что я забрала летом. И за то, что планировала забрать осенью. Ирочка закатила истерику, когда узнала, что запасов не будет, и я... я вдруг увидела в ней себя. И мне стало страшно, Вера. Мы вырастили потребителя, который даже не знает, как растет укроп.
Я отодвинула конверт обратно к ней.
— Мне не нужны твои деньги, Галя. Мне нужно было уважение. И понимание того, что мы — семья, а не поставщик и клиент.
— Я знаю, — кивнула она. — Поэтому я приехала одна. И привезла это.
Она кивнула в сторону багажника. Из машины она достала две новые, качественные лопаты с эргономичными ручками и огромный мешок голландских луковиц тюльпанов.
— Я не умею полоть, Вера. И, честно говоря, вряд ли когда-нибудь полюблю это занятие. Мои руки не созданы для навоза. Но я могу помочь с посадкой цветов. Тюльпаны — это красиво. И это не про еду. Это про то, чтобы весной здесь было красиво. Если ты, конечно, позволишь мне остаться на часок. Без шашлыков. Просто... помочь.
Я посмотрела на неё. В её взгляде не было привычного высокомерия. Была растерянность женщины, которая впервые в жизни осознала, что мир не вращается вокруг её маникюра.
— Бери лопату, Галя, — сказала я, поднимаясь. — Земля после дождя мягкая. Тюльпаны сажают глубоко, на три высоты луковицы.
Мы работали вместе около двух часов. Она, конечно, быстро устала, её дорогое пальто испачкалось в черноземе, а на лбу появилась полоска земли, но она не жаловалась. Мы почти не разговаривали, но это молчание было другим — не тягостным, а созидательным.
Когда работа была закончена, и последние луковицы скрылись в земле, Галина Петровна выдохнула и опустилась на скамейку.
— Знаешь, — прошептала она, рассматривая свои испачканные ладони, — а ведь в этом что-то есть. Какое-то странное чувство... будто я наконец-то что-то действительно сделала.
— Это называется сопричастность, — ответила я.
Перед отъездом я сама зашла в погреб. Я вынесла ей две баночки лечо, три банки соленых огурцов и ту самую корзину с яблоками, которую Ирочка забыла в прошлом месяце. Но на этот раз яблоки были отборные, красные, пахнущие медом.
— Это — подарок, Галя. Не дань, не обязанность. Просто подарок от чистого сердца.
— Спасибо, Вера, — она приняла корзину так, будто это были слитки золота. — И... прости меня. За всё это «мещанство» и «саморазвитие». Иногда за книгами мы перестаем видеть живых людей.
Когда её машина скрылась за поворотом, ко мне подошел Геннадий. Он обнял меня за плечи, и мы вместе посмотрели на вскопанную полоску земли, где теперь спали будущие тюльпаны.
— Ну что, Вера, сделала выводы? — спросил он с легкой усмешкой.
— Сделала, Гена.
Мои выводы были простыми, как сама земля.
Во-первых, нельзя позволять людям садиться тебе на шею, даже если это родственники. Границы должны быть четкими, как межа между участками.
Во-вторых, иногда нужно лишить человека привычного блага, чтобы он наконец заметил его ценность. Пустой багажник учит лучше, чем полная тарелка.
И в-третьих — люди могут меняться. Не все, не всегда, но если в человеке осталось хоть капля совести, она обязательно прорастет, если полить её не только водой, но и твердостью характера.
Осень окончательно вступила в свои права. Я знала, что зимой мы будем есть свои запасы, вспоминать этот странный, сложный сезон и ждать весны. И теперь я была уверена: когда весной зацветут тюльпаны, их увидит не только я, но и та, кто помог им выжить в холодной земле.
А шашлыки... шашлыки будут. Но теперь они станут не главной целью визита, а просто приятным дополнением к честному, общему труду. Ведь настоящий вкус жизни чувствуется только тогда, когда ты сам приложил руку к её созданию.
Я закрыла ворота и пошла в дом. Впереди была долгая зима, и мне впервые за много лет было по-настоящему спокойно на душе. Урожай был собран. Выводы были сделаны. И этот урожай был самым богатым в моей жизни.
