Не принижай себя перед начальством. Твоё достоинство дороже их мнения.
– Эй, бабуля, чай остыл.
Чашка полетела на пол. Фарфор разлетелся, коричневая лужа растеклась по светлому паркету. Я стояла с подносом в руках и смотрела на осколки.
Кирилл Андреевич даже не поднял головы от монитора. Двадцать восемь лет ему, директор престижной компании, а манеры — как у дворового хулигана. Дорогие часы на запястье, костюм за двести тысяч, а внутри — пустота.
Восемь месяцев я работаю здесь уборщицей, и все эти месяцы ношу ему чай каждое утро. И каждое утро он находит повод швырнуть чашку, отодвинуть поднос, сказать что-нибудь унизительное.
– Принесу другой, – сказала я и присела собирать осколки.
Руки не дрожали. Давно не дрожат. Привыкла. На этих руках шрамы от старых станков, от колючей проволоки, от раскалённого металла. Я начинала на заводе в восемьдесят третьем, когда этот мальчик ещё не родился.
Надежда, секретарь, смотрела на меня из-за своего стола. Странно смотрела — с чем-то похожим на боль. Она знала. Единственная во всём офисе. Но молчала, потому что я попросила.
Я вышла с осколками в руках и закрыла за собой дверь.
В коридоре пахло кофе и чьими-то духами. Молодые сотрудники пробегали мимо, не замечая меня. Уборщица. Бабка в синем халате. Невидимка.
Двадцать восемь тысяч в месяц. Двенадцать часов смена. Туалеты, коридоры, кабинеты. И чай директору — каждый день, ровно в девять.
Зачем я здесь? Этот вопрос мне задавала только Надежда. Один раз, в первую неделю. Я не ответила тогда. Просто улыбнулась и пошла мыть полы.
Двадцать восемь лет назад я основала эту компанию. Своими руками, своими деньгами, своей кровью. Буквально — кровью: шрам на левой ладони от первого станка, который мы с мужем чинили ночами.
Потом муж умер. Потом компания выросла. Потом я передала всё сыну — пятнадцать лет назад.
А три года назад сын погиб. Автокатастрофа. Гололёд. Одно мгновение — и всё.
После похорон я узнала, что у него был сын от первого брака. Мальчик, которого я никогда не видела. Мой внук. Кирилл.
Он унаследовал компанию. Два года назад стал директором. И за эти два года уволил половину старых сотрудников, сменил название, переехал в новый офис.
Я пришла сюда, чтобы посмотреть на него. Просто посмотреть. Понять, кто он такой. Мой внук, моя кровь.
И устроилась уборщицей.
Первый месяц я просто наблюдала. Приходила в шесть утра, уходила в шесть вечера. Мыла, тёрла, чистила. Смотрела.
Кирилл приезжал к десяти. Уезжал в восемь. Говорил много, делал мало. Кричал на подчинённых, льстил партнёрам, презирал всех, кто ниже его по должности.
Охранника называл «ты». Курьера — «эй». Меня — «бабуля» или вообще никак.
На втором месяце я начала носить ему чай. Сама предложила Надежде — она раньше это делала. Та посмотрела на меня долго, потом кивнула.
С тех пор, каждое утро.
– Бабка, ты оглохла? Я сказал без сахара!
Это было на третьей неделе. Я положила один кубик, как обычно. Он швырнул чашку в стену. Брызги попали мне на халат.
– Простите, – сказала я. – Запомню.
В тот вечер Надежда догнала меня в коридоре.
– Зинаида Павловна, зачем вы это терпите?
Я остановилась. Посмотрела на неё. Надежде сорок пять, она работала ещё с моим сыном. Помнила меня. Знала, кто я.
– Он мой внук, Надя.
– Я знаю. Но он не знает. И ведёт себя как…
– Как человек, которого никто не воспитал, – закончила я. – Его мать увезла его, когда ему было три года. Мой сын пытался общаться, но она не давала. А когда Андрей погиб, Кирилл просто приехал и забрал наследство. Мы ни разу не виделись.
Надежда молчала.
– Я хочу понять, – сказала я тихо. – Есть ли в нём что-то от Андрея. От меня. Или…
– Или что?
– Или он совсем чужой.
На следующее утро я снова принесла чай. Без сахара. Кирилл даже не поднял головы, просто ткнул пальцем в сторону стола.
Я поставила чашку. И заметила на стене фотографию. Чёрно-белую, в рамке. На ней — молодая женщина в рабочем комбинезоне, рядом со станком.
Эту фотографию сделали в девяносто втором. На ней — я.
Кирилл даже не знал, кто на ней изображён. Фото осталось от отца, вместе с кабинетом, вместе с мебелью.
Я вышла. И только в туалете позволила себе заплакать.
К четвёртому месяцу я знала о Кирилле всё.
Он приезжал на работу на чёрном «Мерседесе». Парковался на директорском месте, хотя рядом было ещё три свободных. Здоровался только с теми, кто мог быть ему полезен.
Обедал в ресторане через дорогу — три тысячи рублей за ланч. Каждый день. Девяносто тысяч в месяц только на еду.
При этом урезал зарплаты сотрудникам. «Кризис», — говорил он на собраниях. «Надо затянуть пояса». И показывал графики.
Я мыла его кабинет после таких собраний. Видела, как люди выходили с красными глазами.
Однажды слышала, как он говорил по телефону: «Да пусть увольняются. Других найдём. Дешевле».
Это про людей, которые работали здесь по десять-пятнадцать лет. Которых я нанимала когда-то.
На пятом месяце случилось то, чего я не ожидала.
Совещание с партнёрами. Большой зал, двадцать человек. Кирилл выступал, показывал презентацию. Я вошла забрать посуду — кто-то оставил чашки с утра.
– Эй, бабка, потом!
Я остановилась.
– Что стоишь? Выйди! Не видишь — люди работают?
Двадцать пар глаз смотрели на меня. Кто-то отвёл взгляд. Кто-то усмехнулся.
Я молча вышла.
За дверью стояла Надежда. Лицо у неё было белое.
– Зинаида Павловна…
– Всё в порядке, Надя.
– Нет. Не в порядке. Сколько можно?
– Столько, сколько нужно.
Я ушла мыть туалеты. Третий этаж, женский. Потом мужской. Потом первый этаж.
Руки работали сами. Голова была пустая.
Мой внук. Моя кровь. Кричит на бабушку при людях, как на прислугу.
А я терплю. Почему?
Потому что надеюсь. Всё ещё надеюсь увидеть в нём что-то человеческое.
На шестом месяце Кирилл позвал меня в кабинет.
– Закрой дверь.
Я закрыла.
Он сидел за столом, листал какие-то бумаги. Даже не смотрел на меня.
– Короче, бабуля. Тут жалобы на тебя поступают. Плохо моешь, медленно работаешь. Может, тебе на пенсию пора?
– Кто жаловался?
– Неважно. Я директор, мне видней.
Я молчала. Никто не жаловался. Я знала это точно — каждую неделю я разговаривала с сотрудниками, спрашивала, всё ли в порядке. Все говорили: отлично, спасибо.
Он врал. Просто хотел избавиться от меня.
– У меня есть трудовой договор, – сказала я спокойно. – И я выполняю все обязанности.
Кирилл поднял голову. В глазах — удивление. Видимо, не ожидал, что «бабуля» умеет говорить юридическим языком.
– Ладно, – он отмахнулся. – Иди пока. Но я за тобой слежу.
Я вышла.
В коридоре меня ждала Надежда.
– Что он хотел?
– Уволить.
– Вы ему отказали?
– Да.
Она смотрела на меня так, будто видела впервые.
– Зинаида Павловна, вы же владеете пятьюдесятью одним процентом акций. Вы можете его уволить одним звонком.
– Могу.
– Тогда почему?..
– Потому что он мой внук, Надя. И я хочу дать ему шанс.
– Шанс на что?
– Стать человеком.
Она покачала головой и ушла.
А я пошла за ведром и шваброй. На седьмом этаже кто-то разлил кофе.
На седьмом месяце я поняла, что шанса не будет.
Это было в пятницу. Конец рабочего дня, офис почти пустой. Я убирала на третьем этаже, когда услышала голоса.
Кирилл стоял у лифта с двумя менеджерами. Молодые ребята, оба работали здесь года два.
– А знаете, кого надо уволить? – говорил Кирилл. – Бабку эту, уборщицу. Ползает тут, как таракан. Глаза вечно красные. Воняет хлоркой.
Менеджеры засмеялись. Не потому что смешно, потому что начальник.
– Я бы её сразу выгнал, – продолжал Кирилл. – Но она, похоже, юриста нашла. Представляете? Бабка-уборщица и юрист! Откуда у таких деньги на юриста?
– Может, дети помогают? – предположил один.
– Какие дети? У таких детей нет. Одинокие, никому не нужные. Доживают свой век, таская швабры.
Лифт приехал. Они уехали.
Я стояла за углом. Слышала каждое слово.
Одинокая. Никому не нужная.
Это он про меня. Про свою бабушку. Про женщину, которая построила всё, что он сейчас имеет.
Я вернулась на первый этаж. Села на лавочку в холле. Сидела долго.
Охранник, пожилой мужчина по имени Степаныч, подошёл, спросил, всё ли в порядке.
– Всё хорошо, – сказала я. – Просто устала.
– Понимаю, – он кивнул. – Тяжёлая работа. Но вы держитесь. Вы единственный нормальный человек в этом здании.
Я улыбнулась. И пошла домой.
В ту ночь я не спала. Думала.
Три попытки уволить. Бесконечные унижения.
И ни одного — ни одного! — признака того, что в этом мальчике есть что-то человеческое.
Может, я ошиблась. Может, гены - это не всё. Может, воспитание сильнее крови.
Или просто Кирилл - не мой внук по духу. Только по документам.
На восьмом месяце всё закончилось.
Это был понедельник. Утро. Я принесла чай, как обычно.
Кирилл сидел за столом, перед ним какие-то документы. Лицо злое, напряжённое.
– Поставь и выйди.
Я поставила чашку. Но не ушла.
– Что ещё?
– Кирилл Андреевич, можно вопрос?
Он поднял голову. Удивился — раньше я никогда не начинала разговор первой.
– Ну?
– Вы знаете, кто изображён на той фотографии?
Я показала на стену. На чёрно-белый снимок, где молодая женщина стояла у станка.
– Какая-то работница, – он пожал плечами. – От отца осталось. Мусор, надо было выбросить давно.
– Это не мусор.
– А что тогда?
– Это я.
Пауза.
Кирилл смотрел на меня. Потом на фото. Потом снова на меня.
– Ты?
– Да. Тысяча девятьсот девяносто второй год. Первый станок, который мы с мужем запустили. Начало компании.
– Ты бредишь, бабуля, – он усмехнулся, но в голосе появилась неуверенность.
– Меня зовут Зинаида Павловна Соколова. Я основала эту компанию двадцать восемь лет назад. Передала её своему сыну, твоему отцу, Андрею. После его смерти ты унаследовал тридцать процентов акций. Остальные пятьдесят один — у меня.
Кирилл побледнел.
– Что?..
– Я - твоя бабушка. Мать Андрея. Твоя родная бабушка.
В кабинете повисло молчание.
Он смотрел на меня, и в глазах его мелькало что-то - страх, растерянность, злость.
– Это… это какой-то розыгрыш?
– Нет. Хочешь, позвони юристу. Или проверь документы в сейфе. Там всё есть.
Он медленно встал. Подошёл к сейфу. Набрал код. Открыл.
Внутри папка с документами. Та самая, которую я положила туда семь месяцев назад, когда устраивалась на работу. Он никогда её не открывал.
Кирилл листал бумаги. Пальцы не слушались.
– Это… это правда?
– Да.
– Но… почему?..
– Почему я работала здесь уборщицей?
– Да!
Я помолчала. Потом сказала:
– Потому что хотела узнать, кто ты такой. Мой внук, моя кровь. Единственный, кто остался от Андрея. Я надеялась увидеть в тебе что-то… человеческое.
– И что? Увидела?
Я посмотрела на него. На его дрожащие руки, на его бледное лицо, на его глаза, полные страха.
– Нет, – сказала я тихо. – Не увидела.
Он стоял, не двигаясь. А я повернулась и пошла к двери.
– Подожди!
Я остановилась.
– Что теперь будет? – голос у него сорвался. – Ты… ты уволишь меня?
Я обернулась.
– Это зависит от тебя, Кирилл.
И вышла.
В коридоре меня ждала Надежда. Она слышала всё, дверь была приоткрыта.
– Зинаида Павловна…
– Всё хорошо, Надя.
– Вы ему всё рассказали.
– Да.
– И что теперь?
Я посмотрела на неё. Потом на закрытую дверь кабинета.
– Теперь посмотрим.
Через час Кирилл вышел. Прошёл мимо меня, не глядя. Сел в машину и уехал.
На следующий день он не пришёл на работу. И через день тоже.
Через неделю позвонил юрист. Сказал, что Кирилл хочет продать свои акции.
Я купила.
Прошёл месяц.
Кирилл уехал из города. Говорят, в Питер. Работает где-то менеджером. Обычным, не директором.
Он не звонит. Я не звоню.
Компанией теперь управляет Надежда. У неё хорошо получается — она помнит ещё те времена, когда мы работали вместе с Андреем.
Я больше не ношу швабру. Но иногда прихожу в офис. Сижу в кабинете, смотрю на ту фотографию на стене.
Молодая женщина в рабочем комбинезоне. Руки в мозолях. Глаза горят.
Это была я. Давно. В другой жизни.
Степаныч, охранник, говорит, что Кирилл был «неплохой парень, просто запутался». Может, и так. Может, я слишком строга к нему.
Но восемь месяцев я смотрела.
И ни одного — ни одного! — доброго слова.
Я дала ему шанс. Много шансов. Он не воспользовался ни одним.
Иногда ночью я думаю: а что, если я ошиблась? Что, если надо было сразу сказать, кто я? Может, тогда всё было бы иначе?
Но потом вспоминаю его слова: «Одинокие, никому не нужные. Доживают свой век, таская швабры».
И понимаю: нет. Не ошиблась.
Человек показывает себя настоящего, когда думает, что за ним никто не смотрит. Кирилл показал.
Подписывайтесь, будет много интересных историй💖