Сорок лет наша семья ненавидела соседа, считая его вором. Но случайная находка во время ремонта перевернула всё. Правда оказалась страшнее, чем я думала, и теперь мне предстояло выбрать: купить сыну квартиру или спасти душу, вернув долг внуку нашего «врага»
— Выбрось это немедленно! — Лариса взвизгнула так, что с яблони, кажется, посыпались ещё зелёные листья.
— Да подожди ты, не истери, — глухо отозвался Дима, с натугой отдирая гвоздодёром очередную трухлявую доску. — Мам, смотри, тут что-то есть. В вате.
Надежда Петровна замерла с тряпкой в руках. Пыль от старого пола стояла в комнате плотным столбом, щекотала в носу, пахла сухой землёй и мышами.
Ремонт на даче, который затеяли дети, с самого утра напоминал поле битвы. Невестка хотела «евро», сын хотел «быстро», а Надежда хотела, чтобы не трогали память.
Дима вытянул из тёмного провала между лагами жестяную коробку из-под индийского чая «со слоном». Железо местами проржавело, но крышка сидела плотно.
— Клад! — глаза Ларисы хищно блеснули. Она тут же забыла, что секунду назад брезгливо морщила нос от грязи. — Ну-ка, дай сюда.
Коробка глухо звякнула, когда сын поставил её на верстак. Надежда подошла ближе, вытирая руки о передник. Сердце почему-то ухнуло вниз, в желудок, и там затрепыхалось пойманной птицей. Она узнала эту коробку. Точнее, не её саму, а то, как она была спрятана — основательно, на века.
Крышка поддалась с противным скрежетом.
Внутри переложенные пожелтевшими газетами «Труд» за 1985 год, лежали несоветские облигации, которые давно превратились в фантики. Там, тускло посверкивая боками, лежали золотые монеты. Николаевские червонцы. Десять штук. И свёрнутый в трубочку тетрадный лист в клеточку.
— Ого... — выдохнул Дима. — Мать... Ты знаешь, сколько это сейчас стоит? Это ж... Это ж машина новая. Или первый взнос за студию!
Лариса уже тянула руки к золоту, её пальцы с дорогим маникюром дрожали.
— Подождите, — голос Надежды прозвучал неожиданно твёрдо, хотя колени предательски ослабли. — Там записка. Читать надо.
— Да какая разница, что там написано! — отмахнулась невестка. — Нашли на нашем участке? Значит, наше. По закону вообще государству надо отдавать, но мы же не дураки, верно, Надежда Петровна?
Надежда не слушала. Она развернула ломкий листок. Почерк был крупный, угловатый, с сильным нажимом. Она узнала его сразу, и холод пробежал по спине, словно ей за шиворот вылили ковш колодезной воды.
«Петрович. Я знаю, ты мне руки не подашь и на порог не пустишь. Думаешь, я твои деньги из кассы взял, когда мы артелью шабашили. Бог тебе судья. Я тогда промолчал, гордый был. А деньги те Сенька Косой украл, да сгинул он. Я вот что... Я продал дом матери в деревне. Тут ровно столько, сколько пропало, и ещё сверху — за молчание моё и за обиду твою. Отдать лично духу не хватает — боюсь, спустишь псов. Кладу под пол, ты же говорил, будешь полы менять в августе. Найдёшь, помяни раба Божьего Михаила. Прости, если сможешь».
Надежда опустилась на старую табуретку. В ушах зашумело.
Михаил. Дядя Миша, сосед. Тот самый, которого отец проклинал до самой смерти. Тот самый «враг номер один», в сторону дома которого им, детям, даже смотреть запрещалось. Отец тогда чуть под суд не пошёл из-за недостачи в артели, продали всё, что могли, жили впроголодь два года... А дядя Миша, выходит, невиновен был. И не просто невиновен — он честь свою продал, дом матери продал, чтобы другу долг вернуть, которого не брал.
— Это дяди Миши золото, — тихо сказала Надежда. — Соседа нашего.
— Какого ещё соседа? — нахмурился Дима, пересчитывая монеты. — Того, чей дом, разваленный за забором? Так, он помер лет пятнадцать назад.
— У него внук остался. Пашка. В городе живёт, таксует вроде.
В комнате повисла тишина. Тягучая, липкая. Слышно было только, как за окном жужжит шмель, бьётся в стекло, пытаясь найти выход.
— И что? — Лариса упёрла руки в бока. Её лицо, обычно миловидное, сейчас исказила гримаса, от которой Надежде стало не по себе. — Вы что, Надежда Петровна, хотите сказать, что мы должны отдать это какому-то таксисту? Спустя сорок лет?
— Это не наши деньги, Лара. Это долг совести. Человек последнее отдал, чтобы имя своё честное вернуть. А мы его грязью поливали.
— Мам, ты в своём уме? — Дима нервно хохотнул. — Какой долг? Юридически — это находка на нашей земле. Срок исковой давности прошёл ещё при Горбачёве! У нас ипотека. У нас Валерке в школу собираться. Ты о внуке думай, а не о каком-то алкаше Пашке!
Надежда посмотрела на сына. Взрослый, красивый, успешный. Когда он успел стать таким... «рациональным»?
— Он не алкаш, Дима. Ему не повезло. Жена бросила, дочку тянет один, ДЦП у девочки. Я видела его весной, худой как щепка, на старой «Ладе» своей.
— Вот именно! — подхватила Лариса. — Он их пропьёт или профукает. А мы в дело пустим. Дача разваливается, полы гнилые! Это нам Бог послал, компенсация за ваши... за дедушкины страдания.
— Не богохульствуй, — Надежда сжала записку в кулаке так, что ногти впились в ладонь. — Бог послал испытание. На вшивость.
— Отдай, — Лариса шагнула к ней, протягивая руку к записке. — Мы монеты сейчас заберём, а бумажку сожжём. И никто ничего не узнает.
Надежда встала. В ней вдруг проснулась та самая стальная пружина, которая помогла ей выжить в девяностые, когда мужа убили, и она одна тянула Димку. Она молча сгребла монеты со стола, ссыпала их обратно в банку и накрыла ладонью.
— Я сама решу. Мой дом, мой отец, моя совесть.
— Мама! — Дима повысил голос. — Не дури! Это миллионы!
— А совесть сколько стоит, сынок? Почём нынче совесть на рынке? — она посмотрела ему прямо в глаза. Дима отвёл взгляд первым.
Весь вечер в доме не разговаривали. Невестка демонстративно гремела посудой на кухне, Дима сидел в телефоне на крыльце, сердито пуская дым в сырой вечерний воздух.
Надежда не вышла к ужину. Она сидела в своей комнате, гладила пальцем шершавый бок чайной коробки и смотрела на фотографию отца на стене. Он смотрел на неё сурово, как всегда.
«Прости, батя, — думала она. — Ошиблись мы тогда. Страшно ошиблись».
Утром, пока молодёжь ещё спала после городской недели, Надежда тихонько собралась. Надела выходное платье в горошек, взяла сумку и коробку. Дошла до станции, села на электричку.
Адрес Павла она нашла через старую знакомую в паспортном столе ещё зимой, когда хотела купить у него навоз для грядок, да так и не собралась. Старая «хрущёвка» на окраине города встретила её запахом жареной рыбы и сырости из подвала.
Дверь открыл сам Павел. Помятый, в растянутой майке, но трезвый. За его спиной, в полумраке коридора, виднелась инвалидная коляска.
— Тётя Надя? — он удивился, протёр глаза. — Случилось что? Вы же вроде... не общались с дедом моим.
— Здравствуй, Паша. Можно войти? Разговор есть.
На кухне было чисто, но бедно. Клеёнка на столе протёрта до дыр, но залатана аккуратно скотчем.
— Вот, — Надежда поставила банку на стол. — Это деда твоего, Михаила. Он моему отцу отдал, да мы не знали. Нашли вчера под полом.
Павел недоумённо открыл крышку. Когда он увидел золото, его лицо побледнело, став цветом как та самая старая газета.
— Это... это шутка? — он поднял на неё глаза. В них стоял такой страх, смешанный с надеждой, что Надежде стало физически больно.
— Нет, Паша. Это письмо прочти.
Он читал долго. Губы его шевелились, повторяя слова. Потом он отвернулся к окну. Плечи мужчины, которому было уже под сорок, мелко затряслись.
— Я ведь всю жизнь думал, что дед, вор... — прохрипел он не оборачиваясь. — Мне пацаны во дворе кричали... А он... Дом прабабкин продал...
— Прости нас, Паша, — тихо сказала Надежда. — И деда моего прости, если сможешь.
— Тётя Надя... — он повернулся, и по небритой щеке ползла слеза. — Вы не представляете... Нам на операцию Машеньке не хватает. Квоту не дают, говорят, ждать два года. А врач сказал: сейчас надо. Я машину хотел продавать, да кто ж её возьмёт, гнилую...
Он схватил её руку и прижался к ней лбом. Горячим, мокрым лбом.
— Спасибо... Вы нас спасли.
Домой Надежда возвращалась поздно. Сын и невестка встретили её у калитки. Дима бросил быстрый взгляд на её пустую сумку, и лицо его окаменело.
— Отдала? — сухо спросил он.
— Отдала.
— Дура ты старая, — зло выплюнула Лариса и, развернувшись, пошла к машине. — Поехали, Дима. Ноги моей тут больше не будет. Пусть сидит со своими гнилыми досками.
Дима помедлил. Посмотрел на мать, на старый дом, на яблоню, которую сажал ещё дед.
— Зря ты так, мам. Мы же для семьи хотели. Для своих.
— А я для семьи и сделала, Димочка, — спокойно ответила Надежда, чувствуя, как внутри разливается невероятная, звенящая лёгкость. Будто камень, который она таскала на душе сорок лет, наконец упал. — Чтобы ты не на ворованном счастье своё строил. Потом поймёшь. Или не поймёшь...
Машина взревела и, обдав её пылью, рванула в сторону города.
Надежда осталась одна. Она зашла в дом, где пахло развороченным полом и прошлым. Налила себе чаю. Ложечка звякнула о край чашки — весело, чисто.
В тишине дома вдруг скрипнула половица. Словно кто-то невидимый прошёл по комнате и положил тяжёлую руку ей на плечо. «Спасибо, Петровна», — послышалось ей в шорохе листвы за окном.
Она улыбнулась и сделала первый глоток. Чай был вкусный. Настоящий.
От автора: Вот такая непростая история. Знаете, я пока писал, сам всё думал: а смог бы я? Искушение-то велико, особенно когда дети давят, когда «ипотека» и «надо». Но ведь есть вещи, которые на весах не взвесишь. Чужое взять — своё потерять, так бабушка моя говорила.
🤔 Как вы считаете, права Надежда? Или всё-таки нужно было о своей семье думать, о внуке Валерке, а не о чужих проблемах? Ведь юридически она могла всё себе оставить. Напишите в комментариях, как бы вы поступили на её месте?
И не забудьте подписаться на канал, у нас впереди ещё много жизненных историй, которые трогают за душу. Берегите себя и свою совесть!