Кали
Он проснулся - за окном было так же пасмурно, и день на исходе. Почему он был в синем? - спрашивал себя А. и это очень волновало его. Он попытался увидеть, лежа в постели, как были одеты другие члены праздничной процессии, но смог лишь припомнить, что у всех у них тоже были венки на головах.
И вдруг он вспомнил предыдущий сон: Мартин сказал ему, что за все прощает. Он глубоко вздохнул, после чего лежал неподвижно, глядя в потолок, около минуты, и слышал, как неровно бьется его сердце. Небо за окном с каждой секундой становилось все темнее, превращаясь из сиреневого в сочно-фиолетовое.
Потом он встал, и, выйдя в гостиную, нашел там Анну за ноутбуком - она отбирала моделей для Джулиано. И находилась в прекрасном настроении. Он попросил сделать кофе, но отказался от какой-либо еды и сразу отправился на террасу крутить себе косяк. Когда она принесла ему большую белую чашку, полную кофе с молоком, он вдруг вспомнил про ту прекрасную песню о смерти, которая включилась сама собой в начале работы над портретом, и захотел опять ее услышать. Он включил ее громко, и слушал с наслаждением, обретая покой, а затем включил еще раз, и третий раз.
- Почему ты включаешь одну и ту же? - спросила Анна, когда он шел мимо нее обратно на террасу.
- Хочется расслышать, - ответил он.
- Ты знаешь, - вдруг улыбнулась Анна, - Забыла сказать… Ты когда уже заснул, я хотела выйти за хлебом… То есть я вышла, но увидела… через стеклянную дверь… что на нашем крыльце сидит твой Мартин, представляешь?
Услышав это, А. даже не стал ничего говорить ей, просто выбежал из квартиры.
Но, конечно, на крыльце уже никого не было. Душно пахли цветы и папоротники, и плющ, укромная узкая улочка была умиротворяюще-пустынна.
Он медленно поднялся обратно наверх, и Дэвид Боуи встретил его словами:
- My death waits there!.. among the flowers!.. where the blackest shadow... blackest shadow cowers… let's pick lilacs for... the passing time!..
- Несчастный мальчик… - сказала Анна, - Он так грустно там сидел… Зря ты подпустил его так близко к себе…
Но А. не слышал того, что она говорила. Он слышал музыку и голос поющего о своей смерти, и понимал, и воображал, как этим туманным утром Мартин шел за ним всю дорогу до дома. И так жалел, что не оглянулся тогда.
Он прошел опять на террасу и, опустившись в кресло, дослушал песню до конца.
- Больше не будешь включать? - заглянула к нему Анна.
- Нет… Включи Port of Amsterdam…
Она выполнила его просьбу, и когда песня кончилась, он отправился в душ, после чего собрался идти в мастерскую.
- Ты же ничего не ел!.. - сказала Анна.
- Я не хочу, - ответил он.
Пройдя два блока быстрым шагом, он остановил проезжавшее мимо пустое такси и моментально добрался до Сэйнт Маркс.
В мастерской все было так же. Он распахнул настежь все окна и дверь во двор. Затем подошел к портрету Мартина и стал его разглядывать. Золотой свет лампы освещал его лицо, разгоняя клубившуюся вокруг темноту. Портрет был совершенен - художник не нашел здесь больше работы для себя.
Тогда он взял зеленое яблоко из наполненной фруктами большой стеклянной миски в форме перевернутого усеченного конуса, лежавшее сверху, откусил его один раз и положил обратно, затем налил полный стакан воды и выпил его, после чего принял кокаина. С улицы слышались вечерние звуки и женский смех.
Он подошел к компьютеру и включил Фрэдди.
- I don’t... want... my freedom!.. There’s no reason... for living… with a broken heart!.. - прозвучал трагический и неземной крик.
И пока звучал божественный голос, поющий о любви, он сделал косяк и выкурил его, и занялся неоконченным натюрмортом.
Его сознание было занято делом, и при этом он особенно внимательно слушал голос Фрэдди, понимая каждое слово, так как знал все эти песни очень хорошо. Но в его плэй-листе не было ни Who wants to live forever, ни Too much love will kill you, ни The show must go on.
Небо над Манхэттеном постепенно темнело, и фиолетовый цвет превратился в дымчато-черный, отливающий пурпурным от зажегшихся огней, и с неба полилась вода. Но дождь этот был не из тех, что приносят облегчение и спасение. Из-за него духота только усилилась, вскоре капли стали мельче, но продолжали падать. Сэйнт Маркс почти опустела - все попрятались по барам и кафе. Последней зазвучала You take my breath away.
Он выключил музыку.
Он понимал, что ему нужно поесть, но хотелось просто еще принять кокаина. Он принял и отправился в соседнее кафе. Там он съел салат и выпил апельсиновый фрэш, размышляя о том, что необходимо изменить график. Но он знал, что это непросто.
Вернувшись к себе, он принял еще кокаина и осознал, что ждет появления Мартина. Он выключил яркий электрический свет, и зажег только белый торшер, а сам лег на диван (сюда свет лампы практически не доставал). Ему казалось, что он не спит, а просто лежит, но через некоторое время он понял, что только что проснулся, и ему ничего не снилось - только темнота.
Он налил себе воды и принял еще кокаина. На глаза ему попались те рисунки, все еще лежавшие на столе, там, где их оставил Мартин. Он вспомнил тот невероятный сон, поражаясь его красоте, просмотрел рисунки и положил их в коробку, поверх других. Затем на самое дно коробки он положил рисунки лица и фигуры Мартина. Он стал обдумывать сны, в которых являлся ему Мартин, и по-прежнему его мучил вопрос: почему он был в синем?
Ночь была удивительно тихой. Он никогда еще не слышал такой тишины здесь в это время суток. Это была самая тихая манхэттенская ночь. И ему вдруг показалось, что кто-то подошел к его двери. Он с надеждой оглянулся и прислушался - и понял, что это ему всего лишь померещилось. Но все равно он подошел к двери, и открыл ее, и вышел на улицу - она была почти необитаема, только у баров стояли немноголюдные группы курильщиков и одна пьяная компания забиралась в такси. Дождь все еще струился с неба, и вода казалась ярко-черной.
Всю оставшуюся ночь до рассвета А. провел без дела - он просто блуждал по своей мастерской, принимая кокаин, заворачивая один косяк за другим, не включая музыку. Дождь все не кончался, шуршал в листве деревьев и кустарников, и А. все яснее чувствовал, что он кончится очень не скоро.
На рассвете (утро было таким же пасмурным, как и вчера, но более туманным, и дождь все продолжался) он покинул мастерскую и отправился домой на такси.
Анна крепко спала, и он тихо лег рядом. Он лежал без сна, понимая, что заснуть невозможно, а потом понял, что прошло уже очень много времени, что он пролежал так несколько часов, и почувствовал, как потягивается и просыпается и встает Анна, и притворился спящим. Дождь все не кончался.
Но когда она оставила его одного, плотно закрыв дверь в спальню, он заснул. И ему приснился разграбленный, полуразрушенный храм. Он увидел внутренний двор. Колонны из белого мрамора, треснувшие, поверженные. Разбитые статуи. И на белокаменном полу, у подножия лестницы, ведущей к величественным воротам, лежало окровавленное тело прекрасного юноши, которого он сразу узнал. Одежда его была разорвана в клочья - так, что даже невозможно было понять, во что он был одет. И А. не увидел никаких конкретных ран на его теле - только лишь кровь, но, несомненно, это была его кровь.
С криком (которого он сам не услышал) он проснулся, не успев дотронуться до бездыханного тела.
- Что случилось?! - вбежала в комнату Анна.
- Страшный сон… Приснился страшный сон… - быстро ответил он, вставая с кровати.
- Ты так закричал! Просто ужасно! - испуганно говорила Анна. - А мне никогда не снятся кошмары…
Перед закатом дождь кончился. И пурпурные облака уплыли прочь, обнажив красный закат в небе. Он шел пешком в мастерскую, постоянно оглядываясь (так как шел на восток, удаляясь от этого красного солнца).
Этой ночью он работал над картиной. И нашел в ней забвение. И опять включал ту песню о смерти.
Утро было солнечным, и жужжание насекомых и легкий ветерок предвещали знойный день. Это было утро вторника. Он твердо решил не спать, чтобы заснуть ночью. Кроме того, он все еще надеялся на то, что Мартин появится сегодня и они вместе отправятся в Метрополитен смотреть на скульптуру Модильяни и другие шедевры коллекции.
Он написал Анне сообщение, в котором изложил свое желание сменить график и решение провести сегодня весь день в мастерской за работой, и приписал, что придет вечером.
Он оставил окна во двор открытыми и отправился гулять по пустому расцветающему Ист-Виллиджу, предварительно приняв так много кокаина, что его даже стало тошнить и он срочно выпил полный стакан яблочного сока, оказавшегося божественным на вкус.
А. курил сигарету, неспешно гуляя по освещенной первым тусклым отблеском солнца Сэйнт Маркс, оглядывая закрытые бары, прислушиваясь к звукам, доносившимся иногда из открытых окон первых и вторых этажей и английских подвалов, затем по главной аллее пересек Парк, где птицы возносили свои молитвы восходящему солнцу и каждый цветок притягивал взгляд, умоляя остановиться, и пошел дальше на восток, навстречу яркому свету, озаряющему мир, и небо над его головой было бледно-золотым. Слушая пение птиц, он гулял по пустому Алфавитному городку: мимо оград закрытых садов, вдоль витрин закрытых кафе, мимо разноцветных дверей, ведущих в низкоэтажные домики, которые примыкали другу к другу сплошной линией.
Он понимал, что, несомненно, ему не попасть в тот крошечный райский сад на шестой улице, между Би и Си, он закрыт. И даже не стал проверять, слишком хорошо воображал, как проходит мимо густо заросшей плющом высокой ограды и видит тяжелый висячий замок на калитке.
Он направился обратно в мастерскую, пройдя по четвертой улице до авеню Би, потом вверх по сонной авеню, где было так много красочных зданий и вывесок, до шестой, и по ней, опять заглядывая в запретные сады сквозь решетки, прислушиваясь к тихим утренним нью-йоркским звукам, до авеню Эй, еще один блок до Парка, мимо круглосуточного магазинчика с огромной открытой витриной цветов.
Мексиканец средних лет сидел на стульчике около и занимался распределением цветов на букеты. А. остановился и купил букет еще не раскрывшихся розовых тюльпанов, дав мексиканцу сверху столько, сколько стоили цветы, и он радостно, но с достоинством поблагодарил его, отдав небольшой поклон.
- Вы часто покупаете, - прибавил он, - Я буду оставлять для вас самые лучшие.
А. шел мимо Парка, держа в руках обернутый в бумагу влажный букет, думая о том, как хорошо сидеть ранним утром так, как этот мексиканец, и распределять на букеты свежие цветы. Вообразил, какой красивой получилась бы такая картина, и решил сделать ее в ближайшем будущем. После чего припомнил, что всего один раз покупал цветы в этом дели - те красные розы. В который раз мысли его вернулись к образу исчезнувшего, но он тут же вообразил, как он появится сегодня же на его пороге и без стука войдет в залитую ярким дневным светом мастерскую.
По Сэйнт Маркс он шел, обдумывая, что будет делать дальше: можно было лечь и послушать музыку, или посмотреть какой-нибудь фильм, можно заказать еду, или прогуляться до Хаустон и съесть невероятно вкусный рубен в совершенно пустом только что открывшемся знаменитом еврейском ресторане Katz's Delicatessen. Так он и решил поступить.
Он проверил время открытия, заглянув в интернет, как только пришел в мастерскую, после чего принял кокаина и отправился в душ, а выйдя, оделся в чистое и съел один банан и половину желтого яблока, скрутил два косяка с собой, принял много кокаина и отправился пешком до границы с Нижним Ист-Сайдом.
Когда он переходил Хаустон, она была залита ослепительным светом молодого солнца, и множество желтых такси отдыхали здесь в этот час в тени запыленных слабых деревьев от езды по городу и своих заснувших на заднем сидении или обедающих рядом восточных хозяев.
К ресторану он подошел слишком рано, но его это не расстроило - он сел на скамейку у расположенной на том же блоке пиццерии и закурил косяк, наблюдая за тем, как мимо проезжает неплотный поток ярких машин, изредка проходят спешащие на работу люди.
Он зашел в Катц самым первым и ел один в огромном зале (где все стены покрыты фотографиями знаменитых посетителей, и днем не протолкнуться сквозь туристов), наслаждаясь этим уединением и огромным бутербродом с солониной, которым славится это место, и решил, что стоит опять иногда есть мясо, но только очень вкусное, как это.
После он вышел на улицу, держа в руках банку с кока-колой, вернулся на скамейку у пиццерии и выкурил второй косяк, потом зажег сигарету, выбросил в мусор пустую банку и отправился домой. Ему пришла в голову мысль доехать на такси, но он решил еще прогуляться.
Солнце тем временем поднималось все выше и людей на улицах становилось все больше. Добравшись до мастерской, он принял еще кокаина и выкурил еще один косяк, разместившись на деревянной лавочке, выстроенной квадратом вокруг дерева, росшего на Сэйнт Маркс напротив его двери. Затем он заглянул в кофе-магазин и купил себе латте.
Он пил его, наблюдая, как молодой человек поливал водой из шланга участок улицы перед кафе.
Он ни в коем случае не собирался ложиться спать, но, когда покинул солнечную улицу и вновь вернулся в свой светлый подвал со множеством распахнутых окон, то не удержался и лег на диван, так как чувствовал, что спать ему не хочется. Но он заснул и оказался в музее Метрополитен, и здесь не было никого кроме него и Мартина, который смотрел восхищенно на картину Сальвадора Дали Corpus Hypercubus, где тот изобразил распятого Христа на застывшей в пространстве развертке гиперкуба на фоне темного залива Портлигат и свою жену в образе Марии Магдалины, чье лицо обращено к распятому.
Мартин оглянулся на А. и улыбнулся ему радостно и спокойно.
Чувство радости на секунду захватило его, и он проснулся в залитой солнцем комнате. Вряд ли он придет сегодня, - подумал А. - Но он может появиться в любой день, в любой момент… Приснившийся сон показался ему подтверждением того, что они обязательно еще отправятся вместе в Метрополитен и он расскажет ему про этот сон.
Он взглянул на время на телефоне и обнаружил пропущенный вызов (в его айфоне почти всегда был отключен звук) с неизвестного манхэттенского номера. Он позвонил и вскоре услышал женский голос.
Оказалось, что это та Элизабет, которой он обещал портрет. Она была очень взволнована и рада тому, что он перезвонил, и говорила, что ей невероятных усилий стоило найти его телефон, так как Мартин так и не дал ей номер. А. пригласил ее приехать к нему в мастерскую.
- Прямо сейчас?! - восторженно переспросила она, - Хотя мы можем приехать и сейчас, да! Только соберусь, но я не так уж долго собираюсь!..
Через три часа, на закате, к его мастерской подъехал блестящий красный порше с открытым верхом. Припарковался, врезавшись слегка в соседнюю машину, сидевшие в порше засмеялись. А. наблюдал за этим, стоя на улице у своей двери, и ему тоже было смешно. За рулем была сама Элизабет, рядом с ней сидел ее брат Джейми, а на заднем сидении какой-то бледный паренек и черноволосая улыбающаяся девушка с очень юным и тоже очень бледным лицом.
Он провел с ними последующие два часа. Элизабет вела себя крайне нервно. И А. понял, что хоть это и есть ее обычное состояние, все же сегодня она особенно истерична. Ее брат, напротив, вел себя тихо и с любопытством глядел на А. Когда он увидел его палитру, то внезапно проговорил громким голосом:
- Какие яркие краски! У тебя какие-то особенные краски?!
Художник с улыбкой ответил ему, что в них нет ничего особенного и пообещал подарить ему точно такие же.
- Я не умею рисовать, - грустно покачал головой Джейми, опустив глаза.
Элизабет тут же стала смеяться над ним и прибавила в конце, что никогда не слышала от него ничего глупее, чем этот вопрос про краски. При этом во время разговора с А. о предстоящем написании портрета она обнаружила свое полное невежество в вопросах живописи, так как, услышав, что на это требуются несколько дней, нагло сказала:
- За один день ты что не можешь написать?!.. Еще не можешь?
Он ответил ей, что, конечно, может написать за один сеанс, но тогда в другой технике, и она ответила, что ей все равно, и она в любом случае не собирается сидеть неподвижно так долго, как ему бы хотелось.
- Но я заплачу тебе щедро за портрет! - сказала она.
Он, конечно, пообещал отдать ей его даром, а она стала протестовать.
С собой они привезли несколько бутылок шампанского и бокалы. Элизабет отдавала приказания членам своей компании, включая брата, но тот единственный хотя бы имел право говорить в ее присутствии. С А. она, как ей самой казалось, вела себя крайне уважительно. К тому же, она искренне боялась показаться ему глупой и необразованной, а образования у нее практически не было (ее брат вообще читал с большим трудом).
Уже после того как Джейми выразил свой восторг по поводу яркости красок, он сказал так же внезапно:
- Мы пытались найти твой телефон все эти дни. Элизабет звонила в тот музей… где сейчас твоя выставка… Но ей отказались сказать, и она тогда узнала через маму, у той много знакомых в городе… Это Мартин нам тогда сказал, что у тебя сейчас выставка в каком-то музее…
- Ты знаешь его новый номер?! - резко спросила Элизабет, гневно глядя на А.
- Нет, он до сих пор без телефона, - ответил А.
- Он не появлялся у нас всю эту неделю! - воскликнула она обиженно и жалостливо, и прибавила злобно, - Я его терпеть не могу, но он всем нам нужен. Правильно? Тебе тоже нужен именно Мартин?
- Может, вы хотите посмотреть на его портрет? - предложил он со спокойной улыбкой, не собираясь отвечать на все эти неизбежные вопросы.
Элизабет сразу же впала в особенно нервное состояние, а когда ширма была отодвинута и они все столпились перед картиной, держа в руках бокалы с шампанским, то А. с удовольствием заметил, как восторженно они на него глядят, а когда сам поднял глаза к изображению, то оно чрезвычайно поразило его и показалось чужим. Так сильно эта картина понравилась ему и так красив был натурщик, чьи полные мрачной зеленой печали глаза были обращены к тому, кто стоит напротив, по ту сторону, а губы сложены в строгую линию.
Куда-то пропало все его высокомерие и нетерпение, и соблазнительный змеиный взгляд стал другим, стал слишком печальным. И казалось, что губы эти никогда не превратятся в улыбку.
Художник первым отошел в сторону, пораженный своим же произведением.
- Я куплю ее, - быстро сказала Элизабет, - За любые деньги.
- Я не могу продать ее, - услышал он собственный голос, - Она не принадлежит мне. Она принадлежит ему.
- Почему в таком случае он не забрал ее? - зло поинтересовалась она.
- Она пока побудет у меня. Она еще не высохла.
- Ты был у него дома? - тут же спросила Элизабет.
- Нет, я не был.
- Значит, тебе он тоже не открыл эту тайну!.. - ехидно проговорила она, - Он уже месяц живет неизвестно где и никому не говорит…
Больше они не говорили про Мартина. За окнами темнело и прохожих становилось все больше, и громче звучали их голоса. Все приняли кокаина, которым угостил их А., и Элизабет пригласила его отправиться к ним домой, но он отказался, сказав, что сегодня его ждут в другом месте.
- Тогда завтра! - потребовала капризная гостья, - Завтра у нас опять секс-вечеринка, как прошлый раз!..
И она с вызовом улыбнулась своей безукоризненно-американской улыбкой.
- Я бы предпочел не участвовать, - ответил А., - Но, может быть, я бы написал картину с таким сюжетом. Основанную на том, что происходит у вас по средам.
Она была потрясена этой идеей и сказала, что будет собирать такие вечеринки хоть каждый день, но он, смеясь, ответил, что много времени ему не нужно, ведь, находясь там, он будет писать лишь эскизы, а всю работу над картиной сделает в мастерской. И прибавил, что это будет очень большая картина.
Он не был уверен в том, что действительно осуществит эту идею. Но она показалась ему веселой и смешной. Создать монументальное полотно в квартире было бы невозможно. Эта мастерская тоже - не лучшее место. Но если убрать со стены стеллаж… К тому же, он подумал, что работа над такой картиной полностью отвлечет его внимание от выбранной темы.
Он сказал Элизабет, что может прийти в четверг днем к ним домой и написать портрет за несколько часов, а оргией можно заняться на следующей неделе. Он думал, что после этих слов они уйдут, но ей такая мысль даже не пришла в голову. Тогда он сам сказал, что он должен уходить.
- Ждешь Мартина?! - крикнула она, - Или ты поедешь к нему?!
- Нет, - улыбнулся А., - Моя girlfriend ждет меня…
- Так у тебя есть девушка? - засмеялась Элизабет, - Ладно. Это забавно!.. Довезти тебя? В машине хватит места…
- Нет, спасибо, - ответил он, - Будет проще, если я доеду на такси.
Он вышел вместе с ними, вежливо попрощался со всеми, и, закурив сигарету, смотрел как они отъезжают весело, а когда они скрылись из виду, вернулся в мастерскую.
Включив яркий свет, он стал рассматривать портрет Мартина, позабыв обо всем.
С момента, когда увидел то, как изменилось выражение лица, он думал, как, оставшись один, станет смотреть на него. Наконец получив эту возможность, вглядывался с бьющимся сердцем, восхищаясь красотой этих черт. Он поставил белое кресло напротив портрета, просидел так некоторое время, затем отошел к окну и закрутил косяк и с ним вернулся в кресло. И стал опять смотреть, смотреть на его лицо…
Вдруг он увидел, что на подоконнике сидит зеленоглазая изящная черная, как сама ночь, кошка и наблюдает за ним. Кошка тут же стала лизать шерсть на плече, а потом и всю лапу, затем выгнула спину, потянулась и, бросив на А. загадочный взгляд, прыгнула в кусты и исчезла.
А. встал, оглядел комнату и решил навести небольшой порядок. Перед этим он принял кокаина, а после уборки еще немного и стал наносить еще один слой краски на картину, изображающую разбросанные красные розы. К середине ночи он оставил ее и отправился домой на такси.
Разглядывая проносившийся мимо Манхэттен, он все думал про Мартина и его портрет и с горечью предчувствовал, что не сможет заснуть этой ночью.
Анна еще не ложилась и, встретив его, сказала, что была уверена, что он придет только под утро. И опять спрашивала про Элизабет, он сказал ей, что будет писать ее портрет на этой неделе.
Они вместе поужинали голубцами, вскоре Анна отправилась спать, а он выпил половину бутылки виски на террасе, чтобы заснуть, но когда лег в постель, то понял, что это невозможно.
За окнами уже давно щебетали птицы и солнце просвечивало сквозь красные шторы, а он все лежал без сна, слушая стук собственного сердца.
Тем временем Анна спала крепким здоровым сном человека, который не употребляет наркотики. Она уже почти выспалась к тому моменту, когда ее разбудило резкое движение А.: он упал с кровати, больно задев ее взметнувшейся рукой. Дело в том, что он заснул всего на несколько минут, но так глубоко провалился в сон, что увидел невероятно реалистичную картину, полностью захватившую его: он стоял на дороге, которая шла через лес, небо было пасмурным, и листва деревьев темно-зеленой, только что прошел дождь. И внезапно он понял, что на листьях не вода - кровь, и что лужи на дороге - это тоже кровь, что дождь этот был кровью.
На расспросы Анны он сначала не отвечал, и все еще как будто находился в том пасмурном лесу, но увидев ее волнение, он описал ей увиденную картину и она стала повторять слово “Кошмар!”, а он ответил ей:
- Но при этом… в том, что я увидел, была красота…
- Этого я никогда не смогу понять, - нахмурив черные брови, сказала Анна.
Затем она стала заботливо спрашивать, что бы он хотел поесть на завтрак, и он ответил, что хочет то блюдо, которому не помнит названия: когда нарезанный ломтиками белый хлеб вымачивают в молоке, смешанном с яйцом, и обжаривают на сковородке.
- На сливочном масле! - добавила с улыбкой Анна.
Пока он был в душе (и, конечно, там он принял кокаина), она все приготовила, и особенно вкусным получился сегодня ее слабый кофе (который она делала во френч-прессе). Они, как всегда, завтракали на террасе.
Завтрак был идиллическим. Под конец Анна сказала, что очень рада тому, что он перестал скрывать от нее свои отношения с Элизабет. И добавила:
- Давай пообещаем друг другу, что всегда будем говорить правду! Пожалуйста, А.!
Но он ответил ей, что глупо давать подобные обещания. Но она не расстроилась. А. спросил ее, что она собирается делать сегодня, и она с удовольствием начала рассказывать, что пойдет в салон красоты, а после хотела еще пройтись по магазинам и, возможно, встретиться с подругой. Он предложил ей вместе выйти из дома. И проводил ее до салона красоты, она весело болтала всю дорогу о незначительных вещах.
Потом он зашел в почти пустой темный бар и заказал себе ледяной ягодный смузи без алкоголя (и, выйдя в туалет, принял много кокаина, он взял его с собой, собираясь погулять по городу), после чего напиток показался ему совершенным. Он наблюдал за жизнью перекрестка и незаметно для бармена курил сигарету, пользуясь техникой Мартина, а потом поймал такси и отправился к Сильветт. Но он вышел раньше, так как ему все же захотелось пройтись пешком. Он собирался пройти через Вашингтон Сквер Парк, взглянуть на любимую белокаменную арку и, возможно, посидеть у фонтана, наблюдая за людьми. Неожиданно он заметил Джулиано и Беатриче (и на ее лице зажегся румянец). Они сидели на траве под деревом. Прекрасный, как древний бог, Джулиано крепко держал ее за руку, а другой рукой, в пальцах которой дымилась длинная мальборо лайтс, изящно помахал художнику, приглашая подойти к ним.
Беатриче была одета в ярко-красное короткое платье с рукавами-фонариками и круглым вырезом, и коричневые плетеные босоножки лежали рядом на траве, а Джулиано в этот знойный день был весь в белом - рубашка навыпуск и узкие брюки, и рядом кожаные шлепанцы.
- Как приятно вдруг встретить тебя! - с улыбкой сказал А., опускаясь на траву напротив него.
- Как ты, мой мальчик? - спросил Джулиано.
- Ничего, - ответил он, - Пытаюсь сменить график.
- Ну и как? Успешно?
- Пока не очень, - ответил А.
- Привычка жить по ночам!.. От нее так просто не избавиться… - улыбнулся Джулиано. - Как там Анна?.. Я подумал, что ты не будешь возражать против моей идеи, ведь Анна все равно утратила ценность для тебя…
А. не успел ответить, так как Даша вдруг подала голос:
- Почему утратила ценность? - спросила она, обращаясь сразу к ним обоим.
- Дело в том, моя дорогая, - тут же стал объяснять Джулиано, - Что для А. она стала обычной женщиной, так как утратила свою красоту. Но он не собирается выгонять ее, тем более - ей некуда идти.
- Но почему ты говоришь, что она утратила свою красоту? - так же удивленно спросила его Беатриче.
- Мне не хочется больше рисовать ее, - ответил А. - Хоть раньше я думал, что буду писать ее множество раз.
Она взглянула на него небесно-голубыми глазами и, поправив красную юбку, сказала:
- Почему?
- Я не знаю, - пожал плечами художник.
- Я знаю, - сказал Джулиано, - Потому что она не смогла полюбить его. И дело не в том, что можно заставить себя любить кого-то. Это невозможно. Можно только убедить себя, что кого-то любишь. Как это часто случается. Просто Анна ревнует А. к другим женщинам и хотела бы, чтобы он был ее собственностью, а не она - его. Но околдовать художника она не может, поэтому злится и ненавидит его. That’s it. Everything simple. Все правильно, А.?
- Все правильно, - подтвердил он. - Но я надеюсь, что она останется со мной.
- Когда же я увижу новые ню, мой мальчик? Или Анна зря умирает от ревности?
- Нет, я завтра пойду писать one girl, американку... но это будет портрет в одежде.
- Почему? - поинтересовалась Даша немного язвительно. - У нее некрасивое тело?
А. удивленно взглянул на нее и ответил:
- Если бы она казалась мне некрасивой, я не стал бы писать ее. Просто я считаю правильным - написать ее в одежде, вместе со служанкой, в ее спальне, - и добавил с полу-улыбкой, - Я уверен, что найду там коллекцию кукол. Это будет портрет ребенка. Невинного ребенка, который сам не знает того, что творит. Поэтому и в одежде.
- Так значит, она еще ребенок?! Сколько ей? - спросила Даша.
- Она старше тебя на пять лет, - мрачно ответил художник.
- Как вообще твои дела, мой мальчик? - сказал Джулиано, весело глядя на него.
- Ничего особенного…
- Посещаешь оргии? - улыбнулся Джулиано.
- Откуда ты знаешь? - засмеялся А.
Даша при этом удивленно и с негодованием взглянула на художника, отчего показалась ему невероятно привлекательной.
- Мне донесли уже следующим утром, - невинно улыбнулся Джулиано, - Одна из девственниц… из моей свиты… Конечно, она теперь уже не девственница, но я по привычке до сих пор говорю так. Та, русская. Она встречается с молодым человеком из богатой семьи, и он привел ее на такую вечеринку. Она сказала, что ты пришел туда в компании ангела смерти…
- Angel of death? - серьезно и мрачно переспросил А.
- Well… она сказала - красив как ангел… Я от себя уже добавил, что он ангел смерти… Мне это кажется правильным…
- Я написал его портрет, - проговорил художник задумчиво, - И мне кажется, что это лучшая моя работа…
- Я непременно зайду взглянуть, - серьезно сказал Джулиано, - Но как же Девушка с бокалом шампанского? Отдай эту картину мне, если она не нужна тебе.
- Нет, она мне самому нужна, и очень нужна! - сказал А. - Я надеюсь, что когда она снова вернется ко мне, я начну видеть сны, которые мне необходимы…
- Нельзя вступить в одну и ту же реку дважды… - вздохнул, а затем блистательно улыбнулся Джулиано. - Но куда ты направлялся?
- Я шел к Сильветт, - ответил он. - Но теперь я утратил то настроение, с которым нужно идти к ней. Поэтому сейчас я поеду к себе в мастерскую.
- Я обязательно зайду к тебе, - пообещал Джулиано, - Но так не хочется оставлять хоть на час мою Беатриче в одиночестве. Увидимся.
И наш герой, поднявшись с земли, отправился пешком в Ист-Виллидж. В спину ему светило уже клонившееся к закату солнце. Беатриче произвела на него в точности то же впечатление, что и раньше, и он размышлял об этом. И еще положил себе позвонить в Мому и сказать, чтобы портрет Лизы после закрытия выставки отвезли именно к нему в мастерскую, а не домой к Джулиано, на всякий случай, чтобы они там не перепутали. И, обдумав эту мысль, позвонил немедленно.
Когда добрался до мастерской, то принял кокаина и лег на диван, чтобы немного полежать, и заснул.
Солнце исчезало в реке на западе, и голубое золото неба меркло, и темнота медленно сгущалась, а когда крики на улице стали особенно громкими, то один пронзительный возглас пьяного человека разбудил спящего, и он понял, что ему не снилось ничего. Он проснулся во мраке. И вспомнилось ему, как в этой темноте сидел около него Мартин и наблюдал за ним.
Темнота была равнодушна к его отчаянию, и звуки вечного праздника на Сэйнт Маркс так резко подчеркивали пустоту его мастерской.
Но, сделав над собой усилие, поборов желание продолжать лежать так, в темноте и без снов, он встал и включил яркий свет. Он понимал, что не может больше спать по ночам, и единственное, что он может делать - это писать картины.
Он заказал себе суши. Затем вдруг раздался звонок телефона и на экране высветилось имя - Элизабет.
Он говорил с ней, пока не привезли еду. Она задала ему тысячу вопросов о предстоящей работе. Он спросил ее только об одном - не появлялся ли Мартин. Элизабет ответила отрицательно. Ее нисколько не волновало его исчезновение, она даже стала смеяться над А. и сказала, что Мартин все время исчезает, но всегда появляется.
- Тебе придется к этому привыкнуть!.. - смеялась она, - Но если он не появится до следующей среды, то я буду просто в ярости!.. Передай ему, если увидишь.
После разговора с ней он в тысячный раз сказал себе, что не стоит так относиться к тому, что Мартин пропал куда-то на три дня. Но все же А. чувствовал, что с ним случилось что-то ужасное, и не мог запретить себе думать об этом, как ни пытался. Он съел все суши, помылся и оделся в чистое, принял свой наркотик и стал работать над новым натюрмортом - на черном фоне, который составил из фруктов и предметов. Это были красные и желтые яблоки, зеленые груши, бананы, ракушки (большие и маленькие), ключи от квартиры и мастерской на синем шнурке (Мартин тогда молча вернул ключ, положив его на барную стойку), колода карт рубашкой вверх и одна карта отдельно - джокер, погасшая красная свеча, пресс-папье из горного хрусталя, пачка сигарет, черная стеклянная пепельница и золотая зажигалка, статуэтка Диониса. Эту вещь он купил за день до встречи с Мартином в одном из мистических антикварных, мраморный Вакх был изображен с гроздью винограда в руке, его кудрявая голова украшена цветами, на лице сияла улыбка. Эта вещь напоминала ему скульптуру из Летнего Сада, которую он когда-то рисовал, еще будучи студентом Академии.
На рассвете он включил ту песню о смерти и прослушал ее семь раз подряд, сидя в кресле и глядя на меняющее цвет небо за окном. Розовые облака медленно проплывали по небу, меняя свои очертания, но вся красота мира казалась ему бессмысленной.
Он съел одно желтое яблоко и сходил за бутылкой красного вина в ближайший дели, и, после того как быстро выпил пол бутылки и написал Анне, что вернется домой только вечером, заснул на диване.
Он очнулся от звонка будильника на телефоне, но тем не менее отчетливо помнил свой сон: он находился в залитой солнечным светом комнате в квартире Элизабет и Джейми, в которой по средам проходят оргии, и расписывал потолок. Он стоял на вершине лестницы (стремянки) в углу залы, и потолок был белым, как чистый лист, кроме того угла, над которым он работал. Таким образом, он увидел только маленькую часть изображения, которое должен был создать - сквозь гирлянды цветов вниз прорывался иссиня-черный рогатый свинорылый крупный бес.
Сон этот показался ему очень смешным, и он проснулся в прекрасном настроении. Он позавтракал в соседнем кафе и поехал к Элизабет, захватив с собой все необходимое для работы над ее портретом.
Дверь ему открыла та суровая пожилая и очень опрятная белая женщина. На этот раз она не требовала снять обувь, с почтением провела его через уже известную ему залу в другую комнату, солнечную и тоже с окнами на Бродвей, обставленную той же массивной антикварной мебелью, но в светлых тонах, предложила чая (он отказался) и оставила одного. Дверь в соседнюю комнату была приоткрыта и оттуда слышались звуки компьютерной игры и иногда раздавались возгласы, принадлежавшие, как сразу понял А., Джейми и его другу.
- Может, что-нибудь другое поделаем? - прозвучал мальчишеский голос.
- Я пойду найду Бет… - ответил Джейми и, выйдя в комнату, где А. сидел в кресле у окна, воскликнул, - Ты здесь!
Прежде чем появилась Элизабет, они проговорили целых полчаса. Джейми вел себя очень скованно и явно благоговел перед гостем. Он спрашивал А. о том, как он стал художником, где он учился, восторженно расспрашивал о России, потом со смущением спросил, действительно ли он собирается писать их секс-вечеринку, а затем заговорил о Мартине. Он спрашивал А., не появлялся ли он, и сказал, что и к ним он вчера так и не зашел (прошедший день был средой), и что раньше он снимал квартиру в Сохо, но потом перестал там появляться и его лэндлорды выбросили его вещи и сдали ее другим людям. Спрашивал, как они познакомились, и сказал, что это он познакомил Мартина с Элизабет, а сам встретился с ним на улице - Мартин попросил у него сигарету, это случилось прошлой осенью.
- У тебя нет идей - как его можно найти? - спросил А. - Он мне почти ничего о себе не рассказывал, и я не знаю…
- Если бы мы знали, то Элизабет уже нашла бы его! - ответил Джейми, - Он нам тоже ничего о себе не рассказывал… Ну кроме того, что он бросил карьеру модели… Еще в прошлый раз он говорил про тебя…
- Он не сказал, почему он бросил карьеру модели?
- Он сказал… - Джейми сделал паузу и его бледное лицо стало еще белее, - Если ты стремишься умереть, то заниматься своей карьерой глупо…
В этот момент в комнату вошла Элизабет, одетая в черные лосины и красную шелковую рубашку, застегнутую на все пуговицы. Глаза ее были жирно подведены черным, а волосы завиты в тугие мелкие локоны.
- О нем говорите! - сказала она враждебно, - Конечно, не обо мне… Не волнуйтесь, мальчики, никуда от нас Мартин не денется. Просто нашел себе кого-то нового. И у этого кого-то есть деньги и наркотики. Карьеры у него никакой не было!
- У него была карьера… - обиженно и робко сказал Джейми.
- Не было! - гневно крикнула она.
А. решил вмешаться: он поинтересовался, готова ли она к работе, и услышав положительный ответ, настоял на том, чтобы она переоделась в другую одежду и смыла небесно-голубой лак с ногтей. Он прошел следом за ней в ее спальню, где, как он и предвидел, нашел огромную коллекцию кукол, и решил писать ее в кресле у окна и поставить черную служанку рядом. В ее гардеробной он выбрал самое простое белое платье без рукавов длиной до колен. Кроме того, он заставил ее смыть с лица косметику. Всем этим она была очень недовольна, но, с того момента как А. начал говорить и отдавать приказания, Элизабет почувствовала, что теряет уверенность и ей ничего не оставалось, кроме как выполнить все его требования. Она отчаянно (с истерикой) сопротивлялась только против участия служанки, но он сказал ей, что смысл в том, что служанка подчеркнет ее социальный статус.
- Всем сразу будет ясно, что это не просто девушка, а девушка, у которой есть слуги, - сказал он, и Элизабет уступила.
За всем этим наблюдала пожилая белая служанка, молча и с большим волнением. Когда А. решил использовать для картины бледно-желтое кресло, стоявшее в той комнате, где он полчаса просидел с Джейми, то она собиралась тащить его сама. И была крайне удивлена и смущена тем, что А. перенес его самостоятельно. Джейми тоже наблюдал за происходившим и смотрел на А. восхищенно.
- Можно я останусь? - попросил он его, когда все уже было подготовлено и Элизабет села, состроив недовольно-надменное лицо, - Можно я останусь и посмотрю?
- Конечно, - ответил А.
Но она закричала:
- Иди отсюда, Джейми!.. Ты здесь лишний!.. И ты тоже!
Последние слова были обращены к пожилой служанке, которая тут же удалилась, опустив глаза, и Джейми грустно вышел следом за ней.
А. писал эту картину в технике импрессионистов, а в ней он всегда чувствовал безграничную свободу и радость. Колыхалась синяя штора на окне, африканская красавица в классической белой форме стояла неподвижно, испуганно глядя на него, а Элизабет (перед тем как сесть в кресло, она явно употребила что-то наркотическое, отчего теперь ее настроение улучшилось) наблюдала за ним со скептической улыбкой на лице.
- Мы ведь можем разговаривать, да? - спросила она, - Можем?
- Если хочешь, - ответил художник. - Расскажи мне о себе.
- Что ты хочешь знать? - улыбнулась она, и выглядела польщенной.
- Начни с родителей, - посоветовал он.
- С родителей? - истерично засмеялась она, - С удовольствием! Своего любимого отца… я не видела два года… Не потому что он занят какими-нибудь делами, а потому что он просто похоже забыл о нас с Джейми!.. При этом он часто бывает в городе, я это знаю!.. Моя мать - сумасшедшая наркозависимая, которая выходит из дома только для того, чтобы показаться в обществе, а большую часть времени проводит со своим любовником возраста Джейми в своей спальне, где всегда задернуты шторы. Она живет на Манхэттене. Иногда Джейми ездит к ней. Я - нет. Она о нас никогда не думала и не думает. I don’t give a fuck about her. Nothing really matters to me. У нас с Джейми своя семья, своя жизнь. У нас все есть. Ты даже представить себе не можешь, потому что ты очень бедный, как много у нас денег. Когда я увидела твою мастерскую, мне стало тебя ужасно жаль. Так, что даже захотелось дать тебе денег. Но лучше я куплю у тебя портрет Мартина. Я хочу его. Сколько ты хочешь?
- Невозможно, - коротко ответил А.
- Боишься, что он разозлится, когда узнает? - засмеялась она, - Конечно, он не хотел бы, чтоб она была моей. Я бы купила ее и уничтожила. Веришь, что я бы это сделала?
- Легко верю, - ответил он.
- Что у тебя с ним? - улыбалась Элизабет, - Мартин соблазнил тебя и исчез? Он всегда так делает. Но потом он всегда появляется. И я уверена, что до него у тебя были только женщины. Потому-то ты так и заинтересовал его. Я только одного не могу понять… Я по глазам вижу - you don’t know real high… Ты ведь даже не понимаешь, что я имею в виду…
Она посмотрела на него с улыбкой сожаления, которая показалась художнику необычайно смешной и как будто скопированной из какого-то старого американского фильма, и он сказал весело:
- Разве ты не боишься умереть? Неужели нет желания жить?
Она испуганно взглянула на него голубыми затуманенными глазами и, став бледнее, ответила:
- Мне все равно. Поэтому всем стоило бы бояться меня.
- Твой брат? - невозмутимо поинтересовался А. - Мне кажется, он совсем не хочет умирать.
- Если бы мне захотелось совершить самоубийство, - с иронией сказала Элизабет, - Я бы прихватила с собой и Джейми, это уж точно! И поверь мне, он не стал бы сопротивляться!.. Что Мартин говорил тебе обо мне?.. Будешь молчать?
- Он говорил только, что привнес героин в вашу жизнь… - спокойно ответил А.
- Конечно, он хвастался… - зло проговорила она, прищурившись, - Но главное - он научил меня привносить героин в жизнь других людей. Он открыл мне это удовольствие, и за это, конечно, я ему очень благодарна!.. Но я приняла его по своей воле, в отличие от Джейми!.. Ему дала я, и он ничего не знал. Он слишком слабый… всего боится… всегда был таким, к сожалению. Я очень старалась изменить его, но это бесполезно. И ему просто ничего не интересно!... Ничего… Мне кажется, он вообще большую часть времени ни о чем не думает!.. Просто отсутствует. Но, знаешь, тобой он очень заинтересовался. Еще, конечно, его, так же, как и всех, интересует Мартин. Но Мартин разбил моему несчастному брату сердце!...
И она громко засмеялась, изогнувшись в кресле, а через несколько секунд, вернувшись в прежнее положение с улыбкой продолжала свой монолог:
- Хочешь я расскажу тебе все с самого начала? Было так: Мартин спросил у Джейми сигарету на улице, после чего они поднялись сюда ко мне и Мартин прожил у нас две недели, и мы все это время не выходили из дома, но приглашали гостей. Потом Мартин исчез, потом вернулся, потом опять исчез, потом вернулся и мы поехали в Европу все вместе, это Мартин так хотел, и мне пришлось согласиться, а когда вернулись на Манхэттен, то он придумал устраивать грандиозные секс-вечеринки, и мы с ним вместе придумали правила, и стал исчезать и появляться… и приводил к нам все новых людей. Конечно, не всех их привел ко мне Мартин, я сама умею находить подходящих людей, и до него умела… Потом он открыл мне свою тайну!.. И я тоже стала открывать ее другим... И тогда он совсем почти перестал появляться у нас…
Последние слова она произнесла с усталым сожалением, и выглядела мрачно, несмотря на ореол света над ее золотистыми кудрявыми волосами, и даже печалью наполнились ее голубые холодные глаза. Но вдруг они вспыхнули яростью:
- И когда я увижу его снова, то я с ним обязательно что-нибудь сделаю, от чего он пожалеет о том, что так обращается со мной.
Она вдруг резко засмеялась и ее глаза холодно блеснули:
- Ты боишься меня, правда? Ты боишься?
- В кино и литературе прошлого века так часто упоминается героин, вернее, сначала опиум, морфий, - сказал А., - Знаешь, героин ведь запретили только недавно. Долгое время он продавался как лекарство от кашля…
- Серьезно? - удивилась Элизабет.
- Но, конечно, производителям должно было быть очевидно, зачем его покупают люди… Иначе они не придумали бы этому препарату такое название. Но я не вижу ничего героического в этом наркотике. Я знаю так многих прекрасных музыкантов… писателей… поэтов… художников… которые употребляли героин… Все они пришли к нему по разным причинам… Но тогда они не знали о последствиях. О том, что бросить героин почти невозможно. Конечно, сейчас тебе все еще кажется…
- У меня нет зависимости от героина!.. - гневно перебила его она.
- Именно так тебе и должно казаться вначале, - продолжал художник, - Так всем казалось. Тем более, у тебя есть кокаин, им можно заменить героин. Был такой знаменитый психоаналитик - Карл Густав Юнг… Однажды к нему обратился молодой человек из богатой семьи… и Юнг стал с ним работать, и с помощью кокаина постепенно снял его с морфия, а тот употреблял кокаин и морфий давно и постоянно.. но он все равно сбежал и вернулся к морфию. Потом он умер, по-моему, его нашли замерзшим на улице. Поэтому дело, конечно, не в физической зависимости. Люди бросают героин и без помощи врачей, без всего… Но сделать это можно, только если есть смысл жить. Героин принимают те, кто хочет умереть. Поэтому я и спросил тебя о том, не пугает ли тебя возможность смерти. Мне кажется, что ты совсем не хочешь умирать, Элизабет. К тому же, в этом нет ничего героического. Героин принимают многие люди. В каждом городе живет множество героиновых наркоманов. Неужели тебе кажется, что все они - исключительные герои?
Она молчала, враждебно глядя на него.
- Кроме того - ты просто не осознаешь возможность смерти. Ты только начала принимать героин. С каждым разом тебе нужно все больше. Нет ничего проще, чем получить передоз от героина. Это сегодня даже дети знают, благодаря искусству. Тут я имею в виду кино, конечно. К тому же ты - женщина. Физически слабая. Масса тела у тебя маленькая. У тебя шансов получить передоз намного больше, чем, к примеру, было бы у меня.
- Мне все равно, - сказала Элизабет. - С тех пор как я приняла его первый раз, я больше не боюсь смерти.
- Тебе нужно уехать туда, где за тобой будут следить очень хорошие врачи, - сказал А., - Не принимать ничего и быть в одиночестве. Научиться быть одной.
Когда он произносил последние слова, глаза ее загорелись и на щеках появилась яркая краска.
- Да… - произнесла она, - Я боюсь быть одна… Это правда… И никогда не остаюсь одна… И ни секунды не хочу быть одна!..
- Как ты обычно проводишь день? - поинтересовался А.
Она усмехнулась и ответила:
- Nothing special… Я редко хожу куда-нибудь… Я всегда здесь… Мне нравится быть здесь… Здесь мой мир, я им управляю… Когда выхожу в город, то чувствую, что он не принадлежит мне, и меня это раздражает.
И вдруг, весело взглянув на него, она предложила:
- Я буду платить тебе за то, чтобы ты каждый день приходил сюда! Согласен? Вместо психоаналитика…
И она засмеялась, а потом прибавила:
- Я абсолютно серьезно это сказала, А. Но я знаю кое-что получше - мы с тобой должны пожениться. Вот это по-настоящему смешно, правда? Но я серьезно! Ты сможешь бросить все, у тебя будет полная свобода. Потому что полную свободу могут дать только большие деньги. У тебя их никогда не было.
- Сама подумай - зачем мне твои деньги? - устало улыбнулся А. - На что мне их тратить?
- За деньги можно купить другого человека! - невинно улыбнулась она, - Эту африканскую девушку, например. Или купить себе Мартина!..
- У вас с ним очень странные отношения, - сказал он, - Жаль, что все так вышло…
- Думаешь, я влюблена в него? - язвительно спросила Элизабет. - Просто у Мартина есть то, что всем необходимо. Знаешь, когда я смотрю на него… мне хочется умереть от зависти… Всем нужен Мартин. Я никому не нужна.
- Теперь давай помолчим какое-то время, - сказал А., - И, пожалуйста, не двигайся и будь в точности такой, как сейчас…
К его удивлению, Элизабет послушалась беспрекословно. Она застыла и выражение ее лица не менялось больше. Она смотрела на художника задумчиво и серьезно, и казалось, что холодные слезы сейчас покатятся из ее глаз.
Когда А. завершил картину, то взглянул на нее и сказал:
- Ты можешь посмотреть, если хочешь.
Она испуганно спросила:
- Это все? Прошло ведь совсем немного времени! Почему так быстро?!
- Не так уж мало…
Она вскочила с кресла, и, когда увидела портрет, воскликнула:
- Неужели это я!.. Не может быть!... Но он совсем не такой, как у Мартина!.. У него гладкий…
- А этот рельефный, - подтвердил А. - Давай позовем Джейми…
Черная служанка немедленно отправилась за ним.
И Джейми, и пожилая белая женщина, которая тоже пришла взглянуть (но оставалась в дверях, боясь попасться на глаза своей хозяйке) восторженно (но молча) отреагировали на портрет. Сама Элизабет отзывалась о нем все хуже и хуже, а под конец сказала, что такой портрет ей не нужен и она не собирается платить за него.
- В любом случае, - сказал А., - Я не собирался брать за него деньги. Я хотел подарить его тебе.
Элизабет ответила длинными ругательствами, описывающими ее отвращение к картине.
Как странно, - подумал А., наблюдая за происходящим, но не вслушиваясь в то, что она говорила, - Эти слуги, эти интерьеры, Бродвей за окном… Как я попал сюда, в этот дикий мир? Но в этот момент он ощутил, что мир этот ему привычен и, более того, ему показалась, что жизнь, которую он уже прожил здесь, на Манхэттене, эта жизнь длиннее той, которая оборвалась внезапно мартовским морозным утром, когда он отправился в Нью-Йорк, рассчитывая провести в этом городе лишь четырнадцать дней.
- Не слушай ее!.. - сказал Джейми, - Как только ты уйдешь и заберешь потрет, она тут же передумает!..
- Мне нужно забрать его anyway, - ответил художник, - Сделать для него раму. Может быть, изображение оргии понравится тебе больше, Элизабет?
- С Мартином в главной роли?! - крикнула она.
- Ну что же, мне пора уходить, - пришел к выводу А. (он уже собирал свои вещи).
- Ок, я заплачу тебе за портрет, - сказала Элизабет, - Но мне он не нужен, пусть Джейми забирает себе…
- Увидимся, - сказал А., обращаясь к ним обоим, и вышел из комнаты.
Пожилая белая служанка провожала его до дверей и выглядела взволнованной. Когда они проходили через комнату, которую он видел в своем сне, художник заметил спящую на диване белокурую длинноволосую девушку с обнаженной грудью. Служанка, увидев ее, покраснела от стыда и безуспешно попыталась скрыть спящую своим телом от его взгляда. В холле она решилась заговорить с ним и, называя его “сэр”, просила простить Элизабет за ее поведение.
- Ведь сразу видно, что вы, сэр, приличный человек, - говорила она, - Но в прошлый раз вы пришли с тем молодым человеком, который превратил в кошмарный сон нашу жизнь!.. Но теперь я понимаю, что вы совсем не такой человек. Сэр, было бы так прекрасно, если бы вы заходили к нам еще!..
- Да, я еще приду, - с улыбкой ответил А и, попрощавшись, вышел.
На солнечном перекрестке Бродвея и Принс стрит он быстро поймал такси. Он ехал, разглядывая Нью-Йорк, чувствуя сильную усталость. Все это время он не принимал никаких наркотиков, даже марихуану не курил, даже не доставал сигареты, и его мучило сильное желание добраться до своего пакета с кокаином.
Если Мартин все же появится, - подумал он, когда его кэб въехал в пределы Ист-Виллиджа, - и исчезнет это ужасное чувство тревоги, чувство вины, тогда я смогу жить дальше…
Зайдя в мастерскую он первым делом принял свой наркотик, затем открыл все окна, выпил стакан воды и принял еще. От усталости не осталось и следа.
И он вышел во двор, где благоухали цветы, и ощутил всю эту бесконечность, принадлежащую ему. Затем вернулся в комнату. Никто не смеет указывать мне, - подумал он. И в этот вечер, и этой ночью, и в следующий день он мог делать все, что угодно, он обладал этой вечностью, и яркое солнце наполняло комнату, как на его картине, что висела на стене, но он знал, что заполнить пустоту жизни никак не удастся, и он может только писать картины, одну за другой.
Он лег на диван, не снимая обуви, и вскоре заснул, и очнулся во мраке. На его телефоне были пропущенные вызовы от Элизабет, но он не стал ей перезванивать, вместо этого позвонил Анне и сказал, что останется в мастерской на всю ночь, но завтра он не против того, чтобы она зашла к нему, когда проснется.
- Хочу показать тебе портрет Мартина, - сказал он, - Да, и портрет Элизабет тоже.
- С удовольствием посмотрю на него, - весело ответила Анна. - Я приду утром и принесу тебе что-нибудь очень вкусное, и чистую одежду!..
Они проговорили еще десять минут о бытовых вопросах, после чего он принял кокаина, сходил в душ и отправился есть в соседнее кафе. С террасы он наблюдал за бурной ночной жизнью, но ему совсем не хотелось стать частью этой праздничной толпы.
Он вернулся в мастерскую и стал делать рамы для готовых картин. Портрет Мартина он решил заключить в раму из коричневого дерева, но пока еще было рано это делать. Ему захотелось все равно повесить картину на стену, и он осторожно переместил ее с мольберта - в центр стены.
А. еще долго стоял напротив, заложив руки за спину, безотрывно глядя в его зеленые глаза, и так печален был этот зеленый взгляд, так прекрасно лицо и золотые волосы, что смотреть на него с каждой секундой было все сложнее, все мучительней, и в какой-то момент художник отвернулся.
Черная кошка опять сидела на подоконнике, там, где раньше каждую ночь сидел златокудрый натурщик. Она посмотрела на него любопытно и осталась неподвижной. Он прошел к компьютеру и включил песню о смерти.
- Thank you, - сказал Дэвид Боуи, - My death waits like... an old roué… like… so confident... I'll go his way… whistle to him... and the passing time…
И когда эта длинная песня кончилась, он, сидя в кресле, протянул руку и взял со стола деревянный планшет, чистый лист, карандаш и стал рисовать кошку. Затем он отложил готовый рисунок в сторону и отправился к холодильнику, где нашел еще не скисшее молоко и налил в блюдечко. Кошка, увидев это, спрыгнула с подоконника и подошла к блюдцу, но выпила лишь половину, после чего некоторое время лизала лапу, а потом вспрыгнула на диван и улеглась там, с удовольствием наблюдая за тем, как художник готовит грунт для будущих картин.
В разгар ночи А. отправился в дели, но, вместо того чтобы зайти в ближайший, прошел по Сэйн Маркс до авеню Эй, завернул вправо у желтого суши-ресторана, перешел дорогу и вошел в тот магазинчик, где была большая открытая витрина, заполненная букетами цветов, в основном роз и тюльпанов. Он нашел мексиканца, которого помнил, и, после того как совершил покупки, затеял с ним разговор о воображаемой картине, договорившись осуществить свою идею в понедельник утром.
На обратном пути он все думал над тем, какое бы занятие себе придумать, чтоб скоротать эту ночь.
Когда он уже входил в мастерскую, к нему привязалась пьяная компания, состоявшая из молодых женщин и мужчин, среди которых была девушка, сказавшая, что живет в этом доме прямо над его мастерской. Он говорил с ней и ее друзьями вежливо и с безразличием, и, хоть она и была привлекательно-веселой и молодой, чувствовал к ней отвращение. Не без труда он избавился от нее и скрылся в своем английском подвале.
Ночь была теплой, но, оставшись наедине с самим собой (черная кошка уже исчезла), А. почувствовал, что ему холодно. Он сидел в белом кресле и крутил косяк, то и дело взглядывая на портрет Мартина на стене.
Он вышел в темный и пустой зеленеющий двор, наполненный ароматами майских цветов, и зажег свой косяк. Понимание бессмысленности жизни он почувствовал во влажном воздухе ночи, и глупой и смешной казалась ему мысль, которую он имел когда-то - о том, что высшим смыслом наполнена жизнь человека, вставшего на путь художника.
Он поднял голову к небу. Там, в вышине, мерцали звезды на бархатно-черном небе, и герою вспомнился печальный житель древнего маленького города Роуд-Айленд, расположенного совсем недалеко отсюда. И как он отправился однажды в Нью-Йорк, как бродил по этим улицам, но сбежал к своим зеленым лужайкам и старым викторианским особнякам и туманному побережью. Тот Нью-Йорк, который описывал Лавкрафт в своих рассказах, даже отдаленно не напоминал веселый даунтаун, в котором жил теперь А. Но все же ужас, которому этот странный любимый художником с детства писатель посвятил столько произведений (и увидел здесь, в этой мрачной каменной столице, казавшейся ему сначала волшебным городом чудес, Эльдорадо…), этот ужас и мысль о бездонной темноте посетили художника. И, бросив остатки самодельной сигареты в мусорку, он прошел обратно в комнату, где ярко горели все лампы, озаряя прекрасное лицо исчезнувшего на портрете.
Тюльпаны розовели в вазе на столе, заваленном предметами, но ему не хотелось их рисовать. Натюрморт с Джокером и Дионисом не требовал дальнейшей работы. Он подошел к стеллажу, где бок о бок стояли книги стихов русских поэтов, и провел пальцами по корешкам. И вспомнились ему тогда слова Джулиано, которые он произнес в Эрмитаже, когда они стояли напротив голландского натюрморта - Джулиано, глядя на гнилое яблоко, улыбнулся и сказал:
- И счастья нет!.. И вновь душа больна!.. И труд напрасен…
И опять, как и тогда, А. вспомнил мальчика, который, увидев эти гнилые фрукты, заплакал, так как осознал трагедию жизни.
И так захотелось ему узнать автора этих строк, что он стал искать в интернете, но спустя некоторое время оставил это бесперспективное занятие. Но желание узнать все стихотворение целиком было настолько сильным, что, не смотря на поздний час (шел четвертый час ночи), он позвонил Джулиано, и тот немедленно взял трубку.
- Мы как раз говорили о тебе, мой мальчик, - зазвучал веселый голос.
- Правда? Я только хотел узнать у тебя, - начал А., - Кому принадлежат те слова, которые ты сказал в Эрмитаже, глядя на картину ….
- И счастья нет, и вновь душа больна, и труд напрасен, - повторил Джулиано, - Это Виллем Годсхалк ван Фоккенброх.
- О, большое спасибо, - сказал А., записав это имя карандашом на чистом листе акварельной бумаги
- Пожалуйста, мой мальчик. Беатриче тоже так заинтересовалась этой фразой и смотрит на меня с такой жаждой, что, похоже, захочет немедленно прочитать стихотворение целиком.
Они попрощались и А. с нетерпением стал гуглить имя средневекового поэта, и, найдя подборку его стихов в переводе на русский, сразу увидел заветные слова. Стихотворение называлось Размышления о непостоянстве счастья:
Насколько радость мира неверна!
Вот сладость — но уже горчит она,
И счастья нет, и вновь душа больна,
И труд напрасен.
Удачи ты негаданно достиг,
Ты весело шагаешь напрямик,
Увы! От легкой доли через миг
Ты стал свободен.
Сегодня Иром стал вчерашний Крез,
Пал в бездну вознесенный до небес,
Надежды светоч навсегда исчез
Во тьме кромешной.
Кто уберечь сумеет свой успех?
Равно паденья тягостны для всех.
Лишь колесо Фортуны без помех
Летит поспешно.
О счастье на земле, бесплодный вздор!
Тебе сопутствует Господень взор,
Он зрит, что прах ты и никчемный сор,
И он рассудит:
Восстать из персти не успеешь ты,
Когда тебя Вершитель Доброты
Сотрет во прах и оботрет персты.
И так да будет.
Эти слова настолько поразили А., что тишина мастерской показалось ему абсолютной, хоть с улицы и влетали в окна веселые звонкие крики.
Раздался звонок телефона.
- Тебе понравилось, мой мальчик? - спросил Джулиано.
- Более чем, - мрачно ответил герой.
- Беатриче просто в ужасе. Согласись, одно дело читать подобное, будучи состоявшимся художником, и другое - когда тебе только семнадцать лет и ты полон надежд и мечтаний. Я обожаю Фоккенброха!.. Несчастный был врачом по образованию, но не практиковал. У него есть такие слова: здесь, в комнате, забрезжил свет для моего земного взгляда, здесь понял я, что цели нет, что ничего желать не надо, что все - лишь суета сует. Но, знаешь, вопреки всему тому, что говорил Фоккенброх, сам он однажды, в возрасте двадцати восьми лет, нанялся в Вест-Индскую компанию и уплыл на Золотой берег… Вскоре он умер там от болезни во время эпидемии. Ты до сих пор слушаешь?
- Да, очень внимательно, - серьезно ответил А.
- Моя Беатриче сказала несколько минут назад, услышав его слова, исполненные мрака, что такое стихотворение, если попадет вдруг человеку, раздумывающему над самоубийством, подтолкнет его к принятию решения. Я просто горжусь тобой, мой мальчик. Нью-Йорк веселится, а ты заперся в своем подвале и читаешь Фоккенброха. По этой причине ты действительно заслуживаешь всех благ, которые имеешь, my dear friend, но только ведь мы оба знаем, что успех - лишь воля случая, а вовсе не твоя заслуга. Поэтому твоя удача никогда не иссякнет. Но не буду отвлекать тебя больше от этой невероятно грустной поэзии. Но помни, мой мальчик, что я всегда рад скрасить твое одиночество.
Они попрощались, и А. стал читать дальше, сидя за компьютером, позабыв обо всем.
Постепенно людей на Сэйнт Маркс становилось все меньше, и, прочтя подборку несколько раз подряд, А. отправился за кока-колой, затем, вернувшись, смешал ее с ромом, и, приняв порцию кокаина, держа в руках закрученный косяк и стакан с напитком, вышел на улицу и сел на лавочку под старым ветвистым деревом, и так сидел и наблюдал за тем, как закрываются бары и веселившиеся разъезжаются по отелям и домам. В воображении он видел, как по предрассветной улице идет Мартин, направляясь к его мастерской, и улыбается счастливой улыбкой, глядя на него, убирая золотые волосы со лба.
Но это была лишь иллюзия, а улица становилась все пустынней и скоро (но уже растаяли все остатки льда в его стакане) небо над Парком стало менять свой цвет ночи на золотисто-зеленый, а затем появились над ним очертания бледно-розовых облаков, и они загорались все ярче, и улица была уже совсем пуста и тишина разлилась по Ист-Виллиджу, даунтаун погружался в сон. И так же, как и все, А. отправился спать. Накрывшись пледом, вспоминая слова голландского поэта, он заснул крепко, и разбудил его мягкий голос Анны.
- Доброе утро, - сказала она, - Сходить тебе за кофе?
- Да, спасибо, - ответил он, открыв глаза и увидев ее улыбающееся лицо, обрамленное коричневато-черными волнистыми волосами.
- Какой тебе взять? - уточнила она.
- Пуэрториканский, - ответил он.
Он мылся в душе, пока она ходила в соседний кофе-магазин, пытаясь вспомнить свой сон, но это никак не получалось. Но он отчетливо помнил некоторые строфы из Фоккенброха, и вся прошедшая ночь (и особенно разговор с Джулиано) казалась ему видением.
Когда Анна заметила портрет Элизабет, то была удивлена тем, что это не ню. После того как она выразила это, последовал вопрос:
- Будешь писать ее еще? Или она уже надоела?
Сказано это было с улыбкой.
- Я буду писать оргию в ее доме, - сказал А. - Это будет грандиозная картина!..
И он стал говорить об этом весело, и Анна смеялась. Но отказалась пойти к Элизабет в среду вместе с ним и присутствовать при создании эскизов.
- Если тебе очень нужно, чтобы я пошла, то я пойду, - прибавила она все же, - Но мне бы не хотелось. Знаешь, я насмотрелась оргий за эти годы на Манхэттене.
- Я не собираюсь быть там во время этого действия. Ну, может, так даже лучше, - согласился он.
- А это - Мартин… - сказала она, взглянув на его портрет, и подошла к нему.
- Что ты думаешь? - спросил ее А. с особенным любопытством.
Она молчала несколько секунд, потом ответила:
- Красиво… наверно, ему самому понравилось…
Она отстранилась от картины, как будто не могла больше смотреть на нее. Взглянула на свое ню, которое висело на стене рядом, и печально опустила глаза. Она знала, что картина продана.
- Сегодня ведь пятница? - спросил А., - Сегодня идем на вечеринку, меня пригласили и не могу отказаться.
- О, я с удовольствием! - воскликнула она, и радостно улыбнулась.
После того как он, слушая ее веселый звонкий голос, съел несколько слоеных пирожков с мясом и рисом, которые она принесла с собой, и допил свой ароматный латте, принял свой наркотик и выпил чашку чая с мятой и выкурил косяк, и позвонил в магазин для художников (заказал все необходимое для работы над большой картиной), он оставил Анну мыть пол в мастерской, а сам направился в хозяйственный магазин, на обратном пути зашел в бар, где было холодно, как в ледяном дворце, и, наблюдая за тем, как проносятся желтые такси по раскаленной солнцем авеню и проходят полураздетые глазеющие по сторонам люди, выпил мохито. Когда он вернулся, все уже блестело - деревянный пол, ванная комната, бокалы для шампанского (о которых она ничего не спросила), они сохли, перевернутые вверх дном, на расстеленном кухонном полотенце.
Они вместе скурили один косяк, разговаривая о незначительном, а потом собрались идти домой, когда вышли, Анна сказала, что хочет зайти в расположенный рядом магазинчик, где видела очень красивые шляпы, и они зашли туда, и купили сразу две широкополые летние шляпы - молочно-белую и зеленую. Когда она мерила их перед зеркалом, то улыбалась счастливой улыбкой.
Они доехали до дома на такси. И сразу сели обедать. Это был овощной суп на говяжьем бульоне, и в центр стола (они ели как всегда на террасе) она поставила тарелку, полную мелко порезанной зелени (петрушка, селантра, зеленый лук), и с краю тарелки - небольшая горка нарезанного на крошечные кубики чеснока. И корзинка со свежим итальянским хлебом и пирожками тоже стояла на застеленном красной скатертью столе.
Настроение у Анны было просто чудесным. После еды она спросила, не против ли он того, что она включит Мадонну, и включила очень громко, и весело убирала со стола и мыла посуду, а потом примеряла платья, раздумывая над тем, что наденет вечером.
Солнце тем временем клонилось к западу и нашему герою так захотелось лечь на диван, что он не смог удержаться. Он был ужасно рад той мнимой гармонии, которой был наполнен его дом сегодня. И счастлив от того, что живет не один. Анна через какое-то время выключила музыку и отправилась мыть голову, и он заснул.
Во сне он увидел интерьеры собственной квартиры в свете вечернего солнца. Он вышел на террасу, где на застеленном красной скатертью столе лежали охапки трав и полевых цветов, а на ярком плиточном полу валялись ореховые скорлупки. Он подошел к перилам и взглянул вниз - на ярко-голубую воду, освещенную солнцем заката.
Подписывайтесь на мой канал и читайте все главы бесплатно!