Глава 2: Клёцки и рыбий жир
Квартира матери пахла вещами, которые давно пережили свою полезную жизнь, но не могли быть выброшены. Старые газеты, лекарственные травы в полотняных мешочках, нафталин и под слоем всего этого — сладковатый, въевшийся в стены запат болезней. Марта, снимая обувь в тесной прихожей, всегда делала незаметную паузу, чтобы настроиться. Переключиться с режима «самостоятельной взрослой женщины» на режим «дочери».
— Марточка, заходи, я на кухне! — донёсся из глубины квартиры хрипловатый голос.
Мама сидела за столом, раскладывая пасьянс «Косынка» на стареньком ноутбуке. Рядом стояли склянки с лекарствами, мерный стаканчик и пузырёк с противным, желтоватым рыбим жиром. Марта поцеловала её в щёку, ощутив под губами бумажную, тонкую кожу.
— Как давление?
— Да ничего, держится, — мама отмахнулась, не отрывая глаз от карт. — Ты сама-то как? На новом месте? Не затопили?
— Всё нормально, мам. Сухо, тепло. Привезла тебе клубничного варенья, ты любишь с творогом.
— Ой, зачем тратилась… — но в голосе послышалось удовольствие. Марта знала этот тон. Одобрение, смешанное с лёгким упрёком за лишние траты. Вечная партитура их отношений.
Она повесила куртку и прошла на кухню. Здесь время текло медленнее, чем во всём остальном Ладограде. Те же занавески в горошек, тот же треснувший блюдце под цветок, та же скрипучая дверца шкафа, которую нужно было приподнять, чтобы открыть. Марта наполнила кастрюлю водой, достала из холодильника творог, яйца, муку. Руки сами помнили движения — замесить тесто для клёцек, раскатать, нарезать квадратиками. Механика успокаивала.
— Алина мне звонила, — сказала мама, появившись на пороге кухни, опираясь на палочку. — Говорит, видела тебя. Что ты очень… собранная выглядишь.
Марта почувствовала, как напряглись мышцы спины. «Собранная». Ещё один синоним к «крепкому орешку».
— Ну и что? — спросила она, слишком резко, и сразу смягчила голос. — Я и есть собранная.
— Ничего. Просто… — мама вздохнула, присела на стул. — Не закаменей, дочка. Сердцу тоже надо дышать. Я вот смотрю на тебя и думаю: такая же, как я в твои годы. Всё сама, всё тянет, ни у кого помощи не просит. А потом смотришь — и жизнь-то вся в тягловой силе прошла. Любви-то и не было.
Марта бросила первую партию клёцек в кипящую воду. Они тяжело упали на дно.
— Была. С Антоном.
— Эх, — мама махнула рукой. — Какая там любовь. Сосуществование. Он — мечтатель, ты — реалист. Он искал маму, а не жену. Ты искала… стабильность, что ли. Не в обиду будь сказано.
Вода закипела, клёцки всплыли, белые и беззащитные. Марта помешала их шумовкой. Слова матери били точно в цель. Было ли это любовью? Или удобным союзом двух одиноких людей, которые боялись остаться в полном вакууме? Она до последнего верила, что это любовь. Но, может, мама права? Может, она с самого начала играла не ту роль — не невесты, а опоры, тыла, каменной стены?
— Я не хочу быть слабой, мама, — тихо сказала Марта, вылавливая клёцки. — Чтобы меня любили, только когда я беззащитная.
— А кто говорит про слабость? — мама покачала головой. — Речь про другое. Про то, чтобы позволить другому человеку быть твоей стеной иногда. Это не слабость. Это доверие. А ты… ты никому не доверяешь. С самого папиного…
Она не договорила. Не нужно было. Они обе помнили. Марте было десять, когда отца не стало. Не героическая смерть, не трагедия — банальный инфаркт в командировке. И мама, всегда такая весёлая и легкомысленная, сломалась. Забывала забрать её из школы, могла не готовить днями, плакала по ночам. И маленькая Марта быстро поняла: чтобы выжить, нужно стать сильной. Запоминать, что купить, самой разогревать себе еду, делать уроки без напоминаний, утешать маму. Она построила внутри крепость, где не было места детским страхам и слезам. И, кажется, так в ней и осталась жить.
— Попробуй, — Марта поставила перед матерью тарелку с клёцками, политыми растопленным маслом.
— Спасибо, родная. — Мама взяла её руку, костлявыми, холодными пальцами. — Я не критикую. Я горжусь тобой. Ты у меня умница, независимая. Просто… береги своё сердце. Не для кого-то. Для себя. Оно не железное.
После ужина Марта помыла посуду, разложила лекарства по полочкам, вынесла мусор. Действия чёткие, отработанные. Ритуал заботы. Когда она уходила, мама, уже укутанная в плед, сказала со своего кресла:
— Приходи в воскресенье. Будет передача про садоводство, посмотрим вместе.
На улице уже стемнело. Воздух пробирал до костей. Марта шла к автобусной остановке, и слова матери отдавались в ней тихим, щемящим эхом. «Не закаменей». «Сердцу тоже надо дышать». Она положила руку на грудь, под толстой курткой. Сердце билось ровно, надёжно. Как хороший, исправный мотор. Но дышало ли оно? Или просто качало кровь, обеспечивая жизнедеятельность организма под названием «Марта, 33 года, самостоятельная»?
Она села в почти пустой автобус. За окном проплывали огни «Проддома», тёмные окна «Пекарни 192», безликие новостройки Зелёного микрорайона. Её новый дом был там, на окраине. Клетка с чистым, необжитым одиночеством. Сегодня это одиночество казалось особенно гулким. Не потому, что было пусто. А потому, что было заполнено не людьми, а историями. Историей отца, который ушёл. Историей матери, которая сломалась. Историей Антона, который нашёл кого-то более «живую». И её собственной историей — девочки, которая так старалась быть сильной, что забыла, как быть просто собой.
Посылка невпопад
Почтовое отделение на Ключевой было местом, где время текло по своим, особым законам. Оно замедлялось в бесконечных очередях, застывало в пыльных стеллажах с посылками и окончательно останавливалось у окошка грузной женщины в синем кителе, которая заполняла бланки с эпической медлительностью. Марта стояла, прижимая к груди тяжёлый свёрток с книгами. Это были старые учебники по журналистике, которые она наконец решилась отправить двоюродной сестре в Пермь — та как раз поступала на факультет.
Мыслями она была далеко. Вспоминала вчерашний разговор с мамой. «Не закаменей». Как разморозить то, что каменело двадцать лет? С чего начать? Может, с того, чтобы купить себе не практичные тёплые носки, а те дурацкие, с оленями, которые она приметила в витрине? Или записаться на курсы… нет, не итальянского, это слишком банально… Может, на гончарное дело? Руки в глине…
— Следующий! — рявкнула женщина в окошке.
Марта вздрогнула, шагнула вперёд и, зацепившись ногой за неровную плитку, потеряла равновесие. Тяжёлый свёрток выскользнул из рук и с глухим, кошмарно громким стуком шлёпнулся на пол, ударив по ноге какому-то мужчине, который стоял за ней.
— Ой! Простите! — вырвалось у Марты, пока она в ужасе смотрела, как из порванного уголка свёртка вывалилась пачка книг, рассыпавшись веером по грязному линолеуму.
— Ничего страшного, — раздался спокойный, низкий голос.
Мужчина уже наклонялся, подбирая книги. Марта, покраснев от смущения, бросилась ему помогать. Их руки на мгновение встретились над обложкой «Основ журналистики». Она подняла взгляд.
Перед ней был мужчина лет сорока. Не красавец в классическом понимании, но с лицом, которое запоминалось. Широкие скулы, тёмные, чуть растрёпанные волосы, и глаза — серые, внимательные, с лёгкой усталой прищуркой. На нём была тёмная рабочая куртка, но не грубая, а стильная, и на руке — часы с потёртым кожаным ремешком.
— Вот, кажется, всё, — он протянул ей аккуратно сложенную стопку. В его движениях была какая-то… экономичная грация. Уверенность человека, который знает, как обращаться с вещами и с пространством.
— Спасибо, ещё раз извините, — пробормотала Марта, принимая книги. Её пальцы слегка дрожали от досады.
— Тяжёлый арсенал, — он кивнул на книги. Уголки его глаз чуть сморщились — не то чтобы улыбка, а её намёк. — Готовите революцию?
Неожиданная шутка застала её врасплох.
— Нет, просто… отправляю родственнице. Учебники.
— А, — он кивнул, как будто это было самое важное сообщение дня. — Значит, гуманная миссия. Это достойно.
Он немного помедлил, изучая её лицо. Марта почувствовала, как по спине пробежал лёгкий холодок — не страх, а что-то другое. Внимание. Настоящее, нераспылённое внимание. Которого она не чувствовала от окружающих уже очень давно.
— Меня, кстати, Леон зовут, — сказал он вдруг, просто и без всякой напускной галантности.
— Марта, — выдохнула она.
— Марта, — повторил он, и её имя в его устах прозвучало как-то по-новому, с твёрдой «р», почти по-латински. — Вы, случайно, не планируете после этой эпической битвы с почтой восстанавливать силы? В «Пекарне», например? Чашка кофе — как награда за спасение культурных ценностей от погребения под завалами.
Это была не пошлая «попрошу номер телефона», а странное, интеллигентное и чуть ироничное предложение. И оно на секунду выбило Марту из колеи. Перед её внутренним взором пронеслись образы: одинокий столик, остывший капучино, слова Алины: «Разреши себе чувствовать!» И тут же — холодный голос рассудка: «Незнакомец. Почта. Глупость».
— Я… спасибо, но нет, — сказала она, и голос прозвучал суше, чем она хотела. — У меня дела.
— Понимаю, — он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то — не разочарование, а скорее лёгкое любопытство. — Дела — это серьёзно. Тогда не буду задерживать. Удачи с революцией, Марта.
Он улыбнулся — на этот раз по-настоящему, и это преобразило всё его лицо, сделав его моложе и теплее. Кивнул и отошёл к другому окошку, оставив её стоять со стопкой книг и странным ощущением лёгкого головокружения.
Женщина в окошке что-то говорила про вес посылки и доплату, но Марта слышала её сквозь вату. Она машинально копалаcь в кошельке, а мысли крутились вокруг одной точки: «Леон». И его глаза. Смотревшие на неё не как на «собранную» или «холодную» женщину. А просто как на человека, который уронил книги.
Она вышла на улицу, морозный воздух обжёг лёгкие. Посылка была отправлена. Миссия выполнена. Но внутри осталось странное, щекочущее чувство. Как будто в чётко отлаженный механизм её дня попала крошечная, чужая песчинка. И теперь что-то едва слышно поскрипывало, нарушая привычный ритм тиканья.
«Глупость, — строго сказала она себе, заворачивая за угол. — Просто неловкая ситуация». Но, проходя мимо «Пекарни 192», она невольно замедлила шаг и мельком глянула в окно. Столик у окна был пуст.
Конец 2 главы.
Продолжение следует…