Кухонные часы отсчитывали секунды с какой-то особенной, издевательской четкостью. В пустой квартире этот звук казался грохотом молота. Анна Петровна сидела у окна, глядя на то, как февральский мокрый снег лениво засыпает серые московские дворы. В её руках была чашка остывшего чая, а на столе — старый календарь, где число «4» было обведено жирным красным маркером.
Четвертое число. День, когда на карточку падает пенсия.
Последние три года этот день был единственным временем в месяце, когда Анна Петровна переставала быть «прошлым временем» для своих детей. Это было похоже на странный ритуал: сначала приходило уведомление от банка, а ровно через пятнадцать минут раздавался первый звонок.
— Мам, привет! Как здоровье? — голос Игоря, старшего сына, всегда звучал так, будто он бежит марафон. Запыхавшийся, фальшиво-заботливый, он никогда не дожидался ответа на вопрос о здоровье. — Слушай, тут такое дело... У малого в школе на шторы собирают, а у меня на карте блок из-за штрафа. Выручишь до пятницы?
«До пятницы» обычно означало «навсегда».
Следом за Игорем всегда звонила Леночка. Дочь была тоньше в манипуляциях. Она начинала с жалоб на свекровь, на цены в супермаркетах и на то, что у неё «совсем стерлись сапоги, а впереди еще два месяца холодов».
Анна Петровна смотрела на телефон, который лежал на клеенчатой скатерти. Аппарат завибрировал. На экране высветилось фото Игоря — десятилетней давности, где он еще улыбался ей искренне, без этой рыночной оценки в глазах.
Она не взяла трубку.
Она вспомнила, как три месяца назад заболела гриппом. Температура под сорок, озноб такой, что зубы стучали о край стакана. Она написала в семейный чат: «Дети, мне очень плохо, завезите хоть каких-нибудь лекарств». Игорь ответил через шесть часов: «Мам, я в командировке, Ленке напиши». Лена ответила на следующий день: «Мамуль, у детей кружки, я никак не вырвусь. Выпей парацетамол, он всегда помогает».
Тогда она выжила. Но что-то внутри неё — маленькое, теплое и безотказное — окончательно замерзло.
Телефон затих, но через минуту запел снова. Теперь это была Лена. Анна Петровна медленно провела пальцем по экрану, принимая вызов.
— Алло, мамочка! — голос дочери был патокой, в которой плавали иголки. — Ты чего трубку не берешь? Мы с Игорем уже разволновались. Знаешь, я тут подумала... Мы же давно у тебя не были. Может, мы сегодня заскочим? Тортик купим?
— Тортик? — тихо переспросила Анна Петровна. — Какая щедрость, Леночка. Обычно вы заходите только за «добавкой» к своему бюджету.
На том конце провода повисла неловкая пауза. Лена явно не ожидала такой прямой подачи.
— Ну зачем ты так... Мы просто соскучились. Кстати, ты же сегодня... ну, получила перевод? Нам бы с Игорем перехватить по паре тысяч, буквально на пару дней. У него там с машиной проблемы, а мне за садик платить...
Анна Петровна закрыла глаза. Она видела их насквозь. Видела их долги, их неумение распоряжаться жизнью и их абсолютную уверенность в том, что «мать всё равно отдаст, ей же много не надо».
— Знаете, дети, — сказала она, и её голос вдруг обрел стальную твердость, которой она не чувствовала годами. — Я должна вам кое-что сказать. Очень важное. Приезжайте сегодня к семи. Обоих жду.
— О, супер! — оживилась Лена. — Игорь как раз рядом, мы вместе приедем. Приготовь свои фирменные блинчики, ладно?
— Блинчиков не будет, — отрезала Анна Петровна. — Будет правда.
Она положила трубку и посмотрела на маленькую коробочку, спрятанную в глубине кухонного шкафа под банками с крупой. В этой корочке лежала не только её пенсия, которую она сняла в банкомате рано утром, но и нечто гораздо более ценное. То, что она хранила на «черный день».
И этот день, судя по всему, настал. Но он был черным не для неё.
Она встала, расправила плечи и впервые за долгое время подошла к зеркалу. Из него на неё смотрела не «забытая пенсионерка», а женщина, которая сорок лет строила эту семью кирпичик за кирпичиком. И теперь она собиралась этот дом... нет, не разрушить. Перестроить.
Анна Петровна достала из шкафа свое лучшее синее платье, которое не надевала с похорон мужа. Накрасила губы помадой, которую ей когда-то подарила подруга и которая всё это время пылилась в косметичке.
— Вы хотели моей пенсии? — прошептала она своему отражению. — Вы её получите. Но совсем не так, как привыкли.
Вечер обещал быть долгим. В коридоре уже послышался скрежет ключа — Игорь так и не вернул ей дубликат, хотя обещал сделать это еще год назад.
— Мам, мы зашли! — крикнул он с порога. — Ну что, накрывай на стол!
Анна Петровна вышла в коридор, выпрямив спину. Дети стояли в прихожей: Игорь, пахнущий дорогим парфюмом, купленным в кредит, и Лена, судорожно проверяющая уведомления в телефоне. Они выглядели как стервятники, которые пытаются казаться голубями.
— Проходите в комнату, — сказала она. — Чая не будет. Будет серьезный разговор.
Игорь и Лена переглянулись. В их глазах мелькнуло легкое беспокойство, но жадность быстро его подавила. Они еще не знали, что этот вечер навсегда изменит их представление о «доброй маме».
Гостиная, обычно залитая мягким светом старого торшера, сегодня казалась залом суда. Анна Петровна включила центральную люстру на пять рожков, и каждый кристаллик чешского стекла безжалостно высвечивал потертости на обоях и пыль на полках, до которых у неё уже не всегда дотягивались руки.
Игорь по-хозяйски расположился в кресле покойного отца, вытянув ноги. Лена примостилась на краю дивана, не снимая палантина. Она всё еще сжимала в руках мобильный, словно это был её спасательный круг.
— Мам, ну чего ты такая официальная? — Игорь попытался разрядить обстановку фальшивым смешком. — «Чая не будет», «серьезный разговор»... Прямо детектив Агаты Кристи. Давай закругляться, мне еще в сервис заскочить надо, пока не закрылись.
— Да, мамуль, — подхватила Лена, стрельнув глазами в сторону серванта, где Анна обычно держала конверт с деньгами. — У нас времени в обрез. Мы же договорились: ты нам помогаешь, а мы на выходных, может, выберемся вместе на дачу. Помнишь, ты хотела забор подправить?
Анна Петровна стояла у стола, опираясь ладонями о его полированную поверхность. Она смотрела на своих детей и видела в них странную смесь — свои черты лица и совершенно чужую, холодную душу.
— Про забор ты, Леночка, вспоминаешь только тогда, когда тебе нужны деньги на косметолога, — спокойно произнесла Анна. — А про дачу Игорь заикается, когда хочет там шашлыки с друзьями пожарить, оставив мне гору грязной посуды.
Игорь нахмурился.
— Мам, ну чего ты начинаешь? Старую пластинку завела...
— Молчи, Игорь. Теперь буду говорить я. Сорок лет я была для вас буфером. Смягчала удары, отдавала последнее, оправдывала вашу лень и эгоизм. Когда отец умер, я думала, что мы станем ближе. Но я стала для вас просто банкоматом, который еще и иногда требует внимания, отвлекая от «важных» дел.
Она медленно достала из кармана платья пачку купюр. Новенькие, хрустящие пятитысячные бумажки. Дети синхронно подались вперед, их зрачки расширились. В комнате стало так тихо, что было слышно, как на улице проезжает трамвай.
— Здесь тридцать тысяч, — сказала Анна Петровна. — Моя пенсия, которую я откладывала три месяца, экономя на лекарствах и нормальной еде. И еще кое-что.
Она положила рядом с деньгами маленький синий бархатный футляр. Игорь узнал его мгновенно.
— Это же... папины наградные часы? И бабушкино кольцо с сапфиром? Ты же говорила, что это семейная реликвия!
— Была реликвия, — кивнула мать. — А стала товаром. Сегодня утром я сходила в ломбард и оценила всё это. Вместе с пенсией здесь наберется приличная сумма. Хватит и на твой штраф, Игорь, и на твои сапоги, Лена. И даже останется на ваш любимый «тортик».
Лена уже протянула руку, её пальцы дрожали от предвкушения.
— Мамочка, ну зачем же в ломбард... Мы бы как-нибудь... Но раз уж так вышло, давай я возьму, мне как раз завтра платить...
— Сядь, Елена, — голос Анны Петровны хлестнул, как холодная вода. — Я не сказала, что отдаю эти деньги вам.
Рука дочери замерла в воздухе. Игорь недоуменно поднял брови.
— В смысле? А зачем тогда цирк с конями? Зачем звала?
— Я позвала вас, чтобы вы посмотрели на то, чего вы больше никогда не получите. Эти деньги — последние, которые вы могли бы у меня выпросить. Но сегодня я заключила другой договор.
Анна Петровна достала из папки на столе лист бумаги, исписанный мелким юридическим почерком.
— Что это? — Игорь вскочил, выхватил лист. Его лицо начало медленно наливаться пунцовым цветом. — «Договор пожизненного содержания с иждивением»? На кого?! Мама, ты с ума сошла?
— На соседку, Ольгу Ивановну. Помните её? Ту самую «странную женщину», которую вы высмеивали, когда она приносила мне бульон, пока вы были «в командировках». Она моложе меня на десять лет, у неё никого нет, и она юрист на пенсии.
— Ты отписала квартиру чужому человеку?! — завизжала Лена, вскакивая с дивана. — Эту квартиру, которую отец строил? Которая должна была достаться моим детям?! Ты... ты не имеешь права! Мы твои наследники!
— Наследники наследуют любовь и заботу, — отрезала Анна. — А вы пытались наследовать мою жизнь, пока я еще дышу. По договору, Ольга Ивановна обязуется обеспечивать мне медицинский уход, оплачивать сиделку, если понадобится, и организовывать мой досуг. Взамен после моей смерти квартира перейдет ей.
— Мы оспорим это в суде! — Игорь скомкал копию договора. — Ты старая, ты не соображаешь, что делаешь! Мы докажем, что тебя окрутили, что ты невменяема!
Анна Петровна горько усмехнулась. Она ожидала этой реакции. Она знала, что маски слетят быстро, но не думала, что под ними окажется столько неприкрытой злобы.
— Попробуй, сынок. Ольга специально составила договор так, что его не подкопаешь. И сегодня утром я прошла освидетельствование у психиатра. Справка приложена к оригиналу. Я в абсолютном уме и твердой памяти. И именно в этом уме я заявляю: я больше не ваша кормушка.
Она взяла пачку денег со стола и, на глазах у остолбеневших детей, положила её в свою сумочку.
— А эти деньги... Завтра я улетаю в санаторий. В Кисловодск. На целый месяц. Впервые за пятнадцать лет я буду пить минеральную воду, гулять по парку и не думать о том, хватит ли мне на хлеб после того, как вы «перехватите до пятницы».
— Ты... ты просто эгоистка! — Лена разрыдалась, но это были не слезы раскаяния, а слезы обиды обманутого покупателя. — Как ты можешь так с нами? Мы же твоя кровь!
— Кровь, которая только и делала, что сосала из меня силы, — тихо сказала Анна Петровна. — А теперь уходите. У меня завтра ранний рейс.
— Мы больше не придем! — крикнул Игорь, хватая куртку. — Слышишь? Даже не звони, когда тебе станет плохо! Пусть твоя Ольга Ивановна тебе стаканы воды носит! Ты нам больше не мать!
Дверь захлопнулась с такой силой, что в серванте звякнул хрусталь. Анна Петровна осталась стоять посреди комнаты. Тишина, которая раньше пугала её, теперь казалась целебной. Она медленно опустилась в кресло, чувствуя, как бешено колотится сердце.
Она их разочаровала. Она разрушила их планы на её скромное наследство. Она вернула себе право на собственную пенсию и собственную жизнь. Но почему же тогда по щеке скатилась одинокая, обжигающая слеза?
Она знала ответ. Она всё еще их любила. Но иногда любовь — это не когда ты даешь человеку то, что он просит, а когда ты перестаешь позволять ему уничтожать тебя.
В сумке зазвонил телефон. Это была не Лена и не Игорь.
— Алло, Анна Петровна? — раздался спокойный голос соседки. — Вы как? Всё в порядке? Такси на утро заказано, я зайду к шести помочь с чемоданом.
— Спасибо, Оля, — голос Анны дрогнул, но выстоял. — Всё хорошо. Я просто... я просто наконец-то вышла на пенсию. По-настоящему.
Кисловодск встретил Анну Петровну пронзительно синим небом и запахом хвои, который казался настолько густым, что его можно было резать ножом. В первые дни она чувствовала себя преступницей. Ей казалось, что люди в столовой санатория видят её насквозь: «Смотрите, вот женщина, которая променяла детей на нарзанные ванны и вид на Эльбрус».
Но к концу первой недели тяжесть в груди начала сменяться странной, почти забытой легкостью. Она впервые за десятилетия просыпалась не от тревожных мыслей о долгах Игоря или проблемах Лены, а от солнечного луча, пляшущего на подушке.
Телефон, однако, не умолкал. Дети сменили тактику. Гнев первых дней сменился фальшивым раскаянием, а затем — изощренным психологическим давлением.
В один из вечеров, когда Анна Петровна сидела на скамейке в Курортном парке, пришло сообщение от Лены. Это была фотография внука, маленького Пашки, с грустными глазами. Подпись гласила: «Мам, Паша всё время спрашивает, почему бабушка нас бросила. У него поднялась температура на нервной почве. Врач говорит, ребенку нужен покой и семья рядом. Но какая семья, когда ты решила всё разрушить ради своего эгоизма?»
Анна Петровна заблокировала экран. Сердце предательски кольнуло. Она знала, что у Пашки, скорее всего, обычный насморк, а Лена использует ребенка как живой щит.
— Не поддавайся, Аня, — прошептала она себе. — Это не любовь. Это захват заложников.
На следующее утро позвонил Игорь. На этот раз его голос был непривычно тихим, даже надтреснутым.
— Мам, я в беде. Серьезно. Те деньги, что я просил... это был не просто штраф. Я влез в долги к нехорошим людям. Если я не отдам часть суммы до конца недели, мне просто... мне будет очень плохо. Пожалуйста, отмени этот договор с соседкой. Продай долю в квартире или возьми кредит под залог. Ты же не хочешь, чтобы твой сын стал инвалидом?
Анна Петровна смотрела на горный хребет вдали.
— Игорь, — сказала она медленно. — Ты взрослый мужчина. Тебе тридцать пять лет. Ты работаешь в крупной фирме, у тебя есть машина, которую ты купил, чтобы пускать пыль в глаза. Решай свои проблемы сам. Я больше не буду платить за твои ошибки своей жизнью.
— Ты чудовище, — прошипел он и бросил трубку.
Пока Анна Петровна гуляла по терренкурам, в Москве назревал настоящий заговор. Игорь и Лена встретились в дешевой кофейне на окраине города. Они больше не походили на успешных людей, которыми пытались казаться перед матерью.
— Она не блефует, — Игорь нервно грыз ноготь. — Эта стерва-соседка её полностью обработала. Если мы сейчас ничего не сделаем, квартира уплывет. А там минимум двенадцать миллионов по рыночной цене.
— Психиатр, — коротко бросила Лена. В её глазах горел нехороший огонек. — Она сказала, что прошла освидетельствование. Но мы можем нанять другого специалиста. Найдем свидетелей среди соседей — тех, с кем она в контрах. Скажем, что у неё начались странности. Забывает выключить газ, разговаривает с портретом отца.
— Думаешь, выгорит? — Игорь оживился.
— Должно. Мы подадим иск о признании её ограниченно дееспособной. Договор с Ольгой аннулируют. Мы назначим себя опекунами и... вуаля. Квартира под нашим контролем, а мама... ну, маме будет лучше под присмотром специалистов. В каком-нибудь хорошем пансионате за городом. Не совсем же мы звери.
Они не заметили, как за соседним столиком женщина в глубоком капюшоне и очках медленно опустила меню. Ольга Ивановна, та самая «странная соседка», не просто так была юристом. Она знала, что дети не отступят, и попросила свою знакомую присмотреть за «семейным советом», когда узнала, где они встречаются.
Через два дня Анну Петровну вызвали на ресепшн санатория. Там её ждали двое. Молодой человек в строгом костюме и женщина с папкой в руках.
— Анна Петровна? Мы из службы социальной опеки. Поступило заявление от ваших детей о том, что вы находитесь в нестабильном психическом состоянии и совершаете сделки, вредящие вашему благополучию. Нам необходимо провести предварительную беседу.
Мир перед глазами Анны качнулся. Воздух Кисловодска вдруг стал разреженным, как на вершине Эвереста.
— Мои дети... они заявили на меня? — её голос был едва слышен.
— Они беспокоятся о вас, — мягко сказала женщина. — Утверждают, что вы переписали имущество на постороннее лицо под влиянием обмана, а сами тратите последние средства на роскошный отдых, лишая себя необходимых лекарств.
Анна Петровна вдруг рассмеялась. Это был горький, надрывный смех, который перешел в кашель. Она вспомнила, как в детстве Игорь плакал, когда она не покупала ему третью машинку, и как она, чувствуя вину, отдавала ему последние деньги из «кубышки». Она сама вырастила этих монстров. Она кормила их своей плотью, и теперь, когда плоть закончилась, они решили обглодать кости.
— Хорошо, — сказала она, вытирая слезы. — Давайте побеседуем. Но сначала я хочу сделать один звонок. Своему юристу.
Она набрала номер Ольги Ивановны.
— Оля, они начали.
— Я знаю, Анечка, — голос соседки был спокоен. — У меня есть аудиозапись их разговора в кафе. Они обсуждали, как упечь тебя в дурдом ради квартиры. И еще... я провела небольшое расследование. Помнишь ту «командировку» Игоря, когда ты болела? Он был не в командировке. Он проигрывал деньги в подпольном казино в Подмосковье. У меня есть выписки. А Леночка... твоя святая Леночка уже три месяца как выставила твою квартиру на продажу через сомнительное агентство. Как «объект в ближайшей перспективе».
Анна Петровна почувствовала, как внутри что-то окончательно оборвалось. Последняя тонкая ниточка, связывавшая её с образом «хороших, просто запутавшихся детей».
— Что мне делать, Оля?
— Отдыхай. Пей воду. Дыши. Я вылетаю к тебе следующим рейсом. Мы не просто защитимся. Мы нанесем ответный удар. Такой, после которого у них не возникнет желания вспоминать о тебе даже в день твоей смерти.
Вечером Анна Петровна вышла на балкон своего номера. Внизу шумела горная река. Она смотрела на свои руки — старые, в пятнышках, с выступающими венами. Эти руки качали их колыбели. Эти руки зашивали их раны. И эти же руки сейчас должны были подписать приговор их наглости.
Она больше не чувствовала себя жертвой. В ней проснулась древняя, как эти горы, сила матери, которая защищает свое право быть человеком, а не ресурсом.
— Вы хотели войны? — прошептала она в темноту. — Вы её получили. Но помните: в этой войне пленных не будет.
Зал судебных заседаний пахнул казенной хлоркой и старой бумагой. Этот запах казался Анне Петровне запахом конца — или, наоборот, начала. Она сидела за небольшим столом, прямая, как струна, в своем синем платье. Рядом, с видом абсолютной уверенности, расположилась Ольга Ивановна.
На противоположной стороне сидели они. Игорь то и дело поправлял галстук, его лицо лоснилось от пота. Лена облачилась во всё черное, изображая скорбь и смирение, но её глаза, подведенные карандашом, постоянно рыскали по залу, словно оценивая стоимость мебели.
— Истец, — обратилась судья к Игорю, — обоснуйте ваши требования о признании Анны Петровны Ереминой ограниченно дееспособной и аннулировании договора пожизненного содержания.
Игорь встал, его голос дрожал от фальшивого пафоса:
— Ваша честь, мы с сестрой действуем исключительно из любви. Мама в последнее время стала сама не своя. Она начала распродавать семейные ценности, связалась с подозрительной соседкой, которая, мы уверены, применяет методы психологического давления. Она тратит огромные суммы на поездки, в то время как её состояние требует постоянного медицинского наблюдения и покоя дома. Мы боимся, что она останется на улице на старости лет.
— Мамочка просто не понимает, что делает, — всхлипнула Лена, прижимая платок к глазам. — Она всегда была такой доброй, а тут вдруг прогнала нас, заблокировала телефоны... Это же явный признак старческих изменений личности!
Анна Петровна слушала это, и ей казалось, что она смотрит плохо поставленный спектакль. Ей не было больно. Боль выгорела еще в Кисловодске. Осталось только ледяное любопытство: как далеко они могут зайти?
— У ответчика есть возражения? — судья посмотрела на Анну Петровну.
Вместо Анны поднялась Ольга Ивановна. Она открыла тонкую кожаную папку.
— Ваша честь, мы подготовили пакет документов, который расставляет всё по местам. Во-первых, справка из Института имени Сербского, подтверждающая абсолютную психическую сохранность моей доверительницы. Во-вторых... — Ольга сделала паузу, взглянув на побледневшего Игоря. — Мы просим суд приобщить к делу распечатки банковских счетов ответчика за последние пять лет.
Лена вскинула голову:
— И что там? Наши переводы маме?
— Напротив, Елена Владимировна, — стальным голосом произнесла Ольга. — Там зафиксировано, что Анна Петровна ежемесячно, в день получения пенсии, переводила восемьдесят процентов средств на ваши счета. Суммарно за пять лет вы получили от матери более двух миллионов рублей, не считая оплаты «штрафов», «ремонтов» и «кредитов». При этом за всё это время не зафиксировано ни одного обратного перевода от вас.
В зале повисла тишина. Судья начала медленно перелистывать бумаги.
— Более того, — продолжила Ольга, — мы располагаем аудиозаписью, сделанной в общественном месте, где граждане Еремины обсуждают план принудительного помещения матери в психоневрологический интернат с целью завладения её недвижимостью. И, наконец, самое интересное.
Ольга достала еще один лист.
— Вот копия договора с агентством недвижимости, где Елена Еремина, не имея на то никаких прав, выставила квартиру матери на продажу как «перспективное наследство». Это уже тянет на мошенничество.
Игорь вскочил, опрокинув стул.
— Это ложь! Это подделка! Она нас специально подставила!
— Сядьте, Еремин! — прикрикнула судья. — Анна Петровна, вы хотите что-то сказать?
Анна Петровна медленно поднялась. Она не смотрела на судью. Она смотрела прямо в глаза сыну, а потом дочери. Те отвернулись.
— Я хотела быть хорошей матерью, — начала она тихо, но её голос заполнил весь зал. — Я думала, что если буду отдавать всё, то вы научитесь щедрости. Я думала, что если буду прощать эгоизм, вы научитесь любви. Но я ошиблась. Я кормила не детей, я кормила их жадность.
Она сделала шаг вперед.
— Вы вспомнили обо мне в день пенсии. Вы пришли за деньгами, а не за мной. Вы разочарованы, что я не умерла вовремя и не оставила вам ключи на блюдечке? Что ж, я приготовила вам последний подарок.
Она кивнула Ольге. Та положила перед судьей еще один документ.
— Это исковое заявление о взыскании алиментов на содержание нетрудоспособного родителя, — объявила Ольга. — Раз уж дети так пекутся о здоровье матери и считают, что ей нужен особый уход, Анна Петровна официально требует от каждого из них по двадцать пять процентов от их официального дохода ежемесячно. Плюс возмещение всех сумм, взятых «в долг» за последние три года, по которым у нас есть долговые расписки, которые Игорь имел неосторожность подписывать.
Лицо Игоря из пунцового стало землисто-серым. У него был огромный кредит за машину, и вычет четверти зарплаты означал для него финансовый крах. Лена просто открыла рот, не в силах издать ни звука.
— Мама, ты не можешь... — пролепетала она. — У меня же дети... Пашка...
— У Пашки есть родители, — отрезала Анна Петровна. — А у меня — никого, кроме закона. Вы сами хотели решать мою судьбу через суд. Теперь суд решит вашу.
Через два часа всё было кончено. Судья отклонила иск о недееспособности, признав его необоснованным, и приняла к производству дело об алиментах.
Анна Петровна выходила из здания суда, щурясь от яркого весеннего солнца. Игорь и Лена стояли у ступенек. Они выглядели жалкими, растерянными и — впервые в жизни — по-настоящему напуганными.
— Мам, — Игорь попытался сделать шаг навстречу, но Ольга Ивановна преградила ему путь. — Ну давай поговорим. Мы же погорячились. Зачем эти алименты? Мы же семья.
Анна Петровна остановилась. Она поправила на плече ремешок новой сумочки, купленной в Кисловодске.
— Семья — это те, кто приходят с бульоном, когда ты болеешь, — сказала она. — А вы пришли со стервятниками. Больше не звоните мне в день пенсии. И вообще не звоните. Все общение — только через Ольгу Ивановну.
Она повернулась и пошла к стоянке такси. Спина её была прямой, а походка — легкой, какой не была уже много лет.
— Анна Петровна, — догнала её Ольга, когда они сели в машину. — Вы уверены насчет алиментов? Вы же знаете, мы можем их не взыскивать, если они оставят вас в покое.
Анна Петровна посмотрела в окно. Мимо проплывали деревья, покрытые первой, нежной зеленью.
— Оставь, Оля. Пусть платят. Эти деньги не пойдут мне. Оформим их как пожертвование в фонд помощи одиноким старикам. Тем, у кого нет такой зубастой соседки, как ты.
Она замолчала, глядя на свои руки. На безымянном пальце снова сияло кольцо с сапфиром — она выкупила его из ломбарда первым делом, как вернулась.
— Знаешь, — добавила она с легкой, почти неуловимой улыбкой, — я ведь их действительно разочаровала. Они ждали, что я буду плакать и умолять о прощении. А я просто начала жить. Оказывается, пенсия — это не конец. Это просто время, когда ты наконец-то можешь уволиться с должности «вечного донора».
Машина тронулась, унося её прочь от прошлого. Вечер обещал быть теплым. В холодильнике стоял купленный специально для себя — и только для себя — самый дорогой в городе торт. И впервые за долгие годы Анна Петровна точно знала: телефон сегодня больше не зазвонит. И это была самая прекрасная музыка, которую она когда-либо слышала.
