Осень в этом году выдалась на удивление ранняя, но при этом невероятно, до щемящей боли в сердце ласковая, словно сама природа, предчувствуя грядущие суровые холода, решила подарить всему живому последние благословенные дни перед долгим и глубоким зимним сном. Тайга стояла тихая, торжественная и величественная, одетая в тяжелое золото и царственный багрянец, и воздух в ней был такой густой, настоянный на хвое и прелой листве, такой вкусный, что его хотелось не просто вдыхать, а пить глотками, как холодную ключевую воду. Для Елены Андреевны Скворцовой этот бескрайний лес давно перестал быть просто географической точкой или местом жительства, он превратился в огромный, дышащий единым ритмом с ней живой организм, с которым она вела непрерывный безмолвный диалог каждый день, каждый час и каждое мгновение. Бывший блестящий нейрохирург, чьи чуткие, музыкальные пальцы когда-то спасали жизни в сияющих хромом и кафелем стерильных операционных областного центра, теперь она стала известна во всей таежной округе как опытная травница и знахарка, хотя сама себя она в мыслях называла гораздо скромнее — просто хранительницей забытой богом заимки. Пять долгих лет назад, когда привычная и понятная жизнь в шумном городе внезапно рассыпалась в прах и потеряла всякий смысл после скоропостижного ухода любимого мужа, именно эта глухая, непроходимая тайга приняла её в свои объятия, укрыла от раздирающего душу горя, спрятала от людских глаз и научила дышать заново, размеренно и глубоко.
Каждое утро начиналось с привычных, доведенных до автоматизма, но оттого не менее приятных хлопот. Старый, почерневший от времени и ветров деревянный дом, срубленный из вековых лиственниц ещё её прадедом, требовал постоянного внимания и заботы, но это была не тягость, а радостное служение родному гнезду. Елена Андреевна первым делом растапливала пузатую русскую печь, и вскоре уютный, чуть сладковатый запах березовых дров смешивался с густым, пряным ароматом сушеных трав, многочисленные пучки которых висели под закопченным потолком, словно причудливые, шуршащие от сквозняка люстры. Здесь было собрано настоящее лесное богатство: солнечный зверобой, успокаивающая душица, терпкий чабрец, медовый иван-чай — всё то, что щедро и бескорыстно дарил лес тем, кто умел не брать силой, а ласково просить и искренне благодарить. Как истинная знахарка, она досконально знала силу каждого лепестка, каждого корешка и каждой ягодки. Местные жители из дальних деревень, изредка, по большой нужде добиравшиеся до её уединенной заимки по разбитым лесовозами дорогам, свято верили, что руки этой строгой женщины обладают особой, почти мистической силой, но сама Елена знала простую истину: лечит не она, лечит сама природа, тишина и душевный покой. Выйдя на высокое крыльцо, она привычным движением поправила шерстяной платок на плечах и внимательно, по-хозяйски оглядела свои владения. Утренний туман ещё не успел окончательно рассеяться в низинах и оврагах, он лежал плотной молочной пеленой, окутывая подножия сопок, создавая ощущение, что мир парит в облаках, а верхушки могучих кедров уже горели червонным золотом в первых косых лучах лениво восходящего солнца. Тайга медленно просыпалась, стряхивая с себя ночное оцепенение. Где-то вдалеке, в чаще, хрипло и требовательно прокричала кедровка, возвещая всему миру о начале нового дня. Елена вернулась в сени, взяла большую плетеную корзину из ивовых прутьев — сегодня ей предстоял неблизкий путь до дальнего Каменного ручья, где на влажных валунах рос редкий вид серебристого мха, совершенно необходимый для приготовления заживляющих мазей.
Она шла по едва заметной тропинке легко и быстро, привычно ступая по пружинистому, мягкому ковру из рыжей хвои и опавшей листвы, который глушил шаги лучше любого дорогого ковра. Лес приветствовал её тихим шелестом ветвей и скрипом старых стволов. Она знала здесь каждое дерево, каждый причудливый изгиб корней, каждый поворот ручья. Но сегодня в этой привычной, умиротворяющей симфонии таежных звуков её чуткое ухо уловило странную, чужеродную, тревожную ноту. Это был не резкий крик хищной птицы, не сухой треск сломанной ветки под копытом лося, а тихий, полный невыносимой боли и безнадежности стон, от которого у Елены мгновенно сжалось сердце и похолодело внутри. Она резко остановилась, замерев на месте и прислушиваясь, превратившись в слух. Звук повторился, на этот раз чуть громче, доносясь со стороны старого, заросшего крапивой и малинником Волчьего оврага, куда редко заглядывали даже опытные звери, обходя это гиблое место стороной. Забыв о целебном мхе и планах на утро, знахарка решительно свернула с натоптанной тропы и начала осторожно спускаться по крутому, осыпающемуся склону, цепляясь руками за узловатые корни вывороченных бурей деревьев и рискуя сорваться вниз. То, что она увидела на дне оврага, в полумраке, заставило её замереть и прижать руку к губам. На сыром дне, среди камней и гнилушек, прижатый тяжелым, замшелым бревном, упавшим, видимо, во время недавней сильной бури, лежал огромный, прекрасный зверь. Это была рысь. Крупный, матерый самец с характерными черными кисточками на ушах и невероятно умными, человеческими глазами, полными страдания и муки. Он не рычал, не бился в истерике, понимая полную бесполезность хаотичных движений, он лишь тяжело, с хрипом дышал, и его впалые бока ходили ходуном от боли и напряжения.
Елена Андреевна медленно, стараясь не делать резких движений, опустила корзину на землю. Страха перед диким зверем почему-то не было, его вытеснило острое, щемящее чувство профессионального сострадания, то самое, что когда-то много лет назад привело её в медицину. Она прекрасно понимала, что раненый хищник смертельно опасен, что в агонии он может разодрать её в клочья за секунду, но также она твердо знала, что тайга не прощает равнодушия и трусости. Тише, маленький, тише, хороший, — едва слышно прошептала она, делая первый, самый трудный и осторожный шаг вперед. Голос её звучал ровно, мягко и успокаивающе, как монотонное журчание лесного ручья. Я не обижу тебя. Я пришла помочь. Потерпи. Рысь с трудом повернул тяжелую голову и посмотрел на нее в упор. В его глубоких янтарных глазах не было ярости хищника, только безмерная, смертельная усталость и немая мольба о спасении. Опытным глазом травница сразу увидела, что массивное бревно намертво придавило заднюю лапу зверя, но, к счастью, судя по положению, не раздробило кость в крошево, а лишь сильно прижало мягкие ткани, лишив зверя возможности освободиться самостоятельно. Елена подошла совсем близко, нарушая все законы самосохранения. Она действовала так, как подсказывало ей древнее женское чутье. Достав из глубокого кармана фартука холщовый мешочек с сушеной валерианой и пустырником, она быстро растерла пахучие травы в ладонях, позволяя резкому, дурманящему запаху перебить опасный и тревожный запах человека. Зверь дернул влажным носом, принюхиваясь, но не зарычал, принимая правила игры. Сейчас, сейчас, милый, потерпи немного, — ласково приговаривала знахарка, деловито осматривая бревно и оценивая его вес. Оно было тяжелым, пропитанным влагой, но вполне подъемным, если правильно использовать законы физики. Найдя неподалеку крепкую сухую жердь, Елена просунула её под ствол, используя камень как точку опоры. Напрягая все свои силы, до боли в мышцах, вспоминая нехитрую механику, она всем весом нажала на свой импровизированный рычаг. Бревно неохотно дрогнуло, заскрипело и приподнялось буквально на несколько сантиметров. Этого ничтожного пространства хватило. Рысь, собрав последние остатки сил, рванулся всем телом и вытащил распухшую лапу из ловушки.
Зверь не убежал сразу, как можно было ожидать. Он с трудом отполз на пару метров в сторону, тяжело лег на сухие листья и принялся жадно вылизывать пострадавшую конечность шершавым языком. Елена тоже не уходила, переводя дыхание. Она достала из корзины чистую льняную тряпицу и маленькую баночку с густой, темной мазью, которую варила сама по старинному рецепту из кедровой живицы, медвежьего жира и прополиса. Нужно обязательно обработать рану, иначе пойдет заражение, и будет совсем худо, — сказала она зверю серьезно, словно перед ней был пациент в приемном покое. И, к её огромному удивлению, дикая рысь позволила ей приблизиться. Кот лишь глухо, утробно уркнул, когда прохладная, пахнущая лесом мазь коснулась горячей, сбитой в кровь шкуры. Елена Андреевна работала быстро, четко и уверенно, её руки мгновенно вспомнили тысячи перевязок, сделанных за долгие годы практики. Когда она закончила процедуру и завязала последний узел, зверь медленно, грациозно поднялся на лапы. Он был огромен, мощен и красив той дикой, первозданной, совершенной красотой, которой не встретишь в мире людей. Он посмотрел на женщину долгим, осмысленным, почти разумным взглядом, в котором без труда читалась глубокая благодарность, а затем бесшумно, как тень, растворился в густых зарослях багульника, словно призрак. Живи, Тих, — прошептала она ему вслед, спонтанно давая имя лесному гостю. Ей показалось, что это короткое, емкое имя подходит ему как нельзя лучше — он появился тихо, из ниоткуда, и ушел так же тихо, не потревожив лес.
С того памятного дня жизнь на заимке неуловимо, но ощутимо изменилась. Тайга словно стала к Елене ещё благосклоннее, ещё роднее. То утром на крыльце она находила крупного свежего хариуса, еще влажного от ледяной речной воды, с серебристой чешуей, сверкающей на солнце, то аккуратный пучок редких целебных кореньев, чисто вырытых из земли, до которых ей самой было бы трудно добраться. Елена безошибочно знала: это подарки Тиха, его способ сказать «спасибо». Лес платил добром за добро, следуя своим вечным законам. Травница продолжала свою повседневную работу, заготавливая припасы на долгую зиму, сушила грибы и ягоды, но теперь, гуляя по лесу, она часто чувствовала спиной на себе чей-то внимательный, тяжелый, но оберегающий взгляд из чащи, и от этого взгляда ей было спокойно.
Однажды тихим вечером, когда багровое солнце уже садилось за кромку леса, окрашивая небо в невероятные цвета спелой брусники и сливы, к покосившимся воротам заимки подошел незнакомый человек. Верный сторож Елены, старый мудрый пес по кличке Байкал, который обычно чуял чужаков за версту и поднимал лай, в этот раз лишь лениво гавкнул для порядка и приветливо завилял хвостом — верный знак того, что человек пришел с чистыми помыслами и добром. Это был Виктор Петрович, крепкий, коренастый мужчина лет шестидесяти, с обветренным до бронзового цвета лицом, глубокими морщинами у глаз и ясными, пронзительными серыми глазами. За плечами у него висел старый, выцветший, видавший виды огромный геологический рюкзак с притороченным котелком. Доброго здоровья, хозяюшка, — низко поклонился он вежливо, сняв потертую кепку. Не найдется ли кружки воды напиться усталому путнику? Елена Андреевна, не раздумывая, пригласила его в дом. Русское гостеприимство, особенно в таких глухих краях, — это непреложный закон, который нельзя нарушать. За горячим чаем с ароматным брусничным пирогом они разговорились. Оказалось, Виктор — бывший профессиональный геолог, всю свою жизнь без остатка отдавший разведке недр, исходивший Сибирь вдоль и поперек. Теперь вот, выйдя на пенсию, он решил пройтись по местам своей боевой молодости, составить для себя карту редких выходов пород, не ради денег или славы, а ради науки, памяти и собственной души. В ходе беседы выяснилось, что он тоже давно вдовец, и в его красноречивом молчании, в том, как бережно и аккуратно он держал фарфоровую чашку своими грубыми руками, Елена внезапно почувствовала родственную душу. Он не был здесь чужаком, он понимал, что такое тайга, он уважал её законы. Красиво здесь у вас, Елена Андреевна, просто благодать, — задумчиво сказал Виктор, глядя в темнеющее окно, где сгущались синие сумерки. Спокойно. Душа отдыхает от мирской суеты. Лес лечит, — просто и коротко ответила травница, подливая гостю чаю. Если приходить к нему с открытым и чистым сердцем. Виктор остался на заимке на пару дней, чтобы передохнуть — и сразу взялся за дело: помог поправить покосившийся забор, починил протекающую старую крышу на дровянике, наколол дров. Руки у него были золотые, привычные к труду, и работа в них спорилась. Они мало говорили, слов было не нужно, но это молчание не тяготило. Это было уютное, теплое молчание двух поживших людей, которые многое повидали, многое потеряли и научились ценить простое человеческое тепло выше любых слов.
Но хрупкий покой заимки был грубо и безжалостно нарушен буквально через неделю. Со стороны заброшенной лесной дороги послышался нарастающий рев мощных форсированных моторов, распугавший птиц. Прямо к дому Елены, ломая кусты, подкатили два огромных, хищных черных внедорожника, забрызганных грязью по самую крышу. Из машин вышли четверо крепких мужчин. Одеты они были в дорогую, качественную камуфляжную форму, но вели себя совсем не как люди, уважающие и любящие природу. Громкие, резкие голоса, грубый смех, тяжелый запах дорогого табака, перегара и выхлопных газов мгновенно разрушили хрустальную, звенящую тишину осеннего утра. Их негласный лидер, высокий, жилистый мужчина по имени Клим, с холодными, бегающими, словно ощупывающими всё вокруг глазами, нагло подошел прямо к крыльцу. Привет, мать! — развязно, не здороваясь, крикнул он. Говорят, ты тут главная шишка? Знахарка местная, колдунья? Елена спокойно вышла на крыльцо, не торопясь вытирая руки вафельным полотенцем. Виктор молча встал рядом с ней, положив тяжелую руку на деревянные перила, всем своим видом показывая, что хозяйка не одна и в обиду он её не даст. Я Елена Андреевна, — с достоинством, тихо, но твердо ответила она. А главных здесь нет и никогда не было. Здесь тайга — единственная хозяйка. Клим криво усмехнулся, сплюнув под ноги. Ну, это мы еще посмотрим, кто тут хозяин. Мы туристы, экстремалы, любители острых ощущений. Ищем красивые места, легенды всякие проверяем. Слышали от местных, есть тут у вас урочище «Золотая Падь» и скалы «Чертовы Пальцы». Говорят, места там... очень богатые. Проводишь нас, покажешь дорогу?
Елена сразу, с первого взгляда поняла, кто они такие. Это были не туристы. Это были черные копатели, мародеры, искатели сокровищ, циничные люди, для которых история, память предков и природа — лишь удобный способ набить свой бездонный карман. В их глазах горел нездоровый, алчный огонь наживы. Нет там ничего, кроме голых камней, бурелома и свистящего ветра, — твердо, глядя в глаза главарю, сказала травница. И дороги туда нет, заросло всё. Болота кругом непроходимые, сгинете. А ты не темни, мать, не прибедняйся, — голос Клима стал жестче, в нем зазвенел металл. Мы навели справки, знаем, что ты все тропы ведаешь, каждая белка тебя знает. Заплатим хорошо, не обидим. А не захочешь по-хорошему, по-доброму... Он многозначительно не договорил, но липкая, тяжелая угроза повисла в холодном воздухе. В этот напряженный момент из густого леса, совсем близко, донесся низкий, вибрирующий, утробный рык. Он был таким мощным и страшным, что казалось, вибрирует сама земля под ногами. Бойцовая собака Клима, огромный, свирепый волкодав, неожиданно поджала хвост, жалобно заскулила и в панике забилась под колесо джипа. Мужчины инстинктивно схватились за висящие на плечах чехлы с ружьями. Что это за чертовщина? Медведь-шатун? — испуганно, с дрожью в голосе спросил один из подельников, озираясь по сторонам. Хозяин, — тихо, но веско сказала Елена. Лес не любит, когда шумят и грозят. Уезжали бы вы отсюда подобру-поздорову, пока целы.
Но Клим был не из пугливых, его вела вперед жадность. Алчность застилала ему разум. Он был абсолютно уверен, что где-то там, в урочище, надежно спрятано легендарное золото купцов-староверов, смутную легенду о котором он случайно вычитал в старых городских архивах. Он дал Елене жесткий срок до утра на раздумья и приказал разбить лагерь прямо у чистого ручья, при этом его люди грубо ломали кустарник для костра, мусорили и вели себя как завоеватели. Той тревожной ночью Елене приснился странный, яркий, как явь, сон. Она видела во сне не себя, а молодую красивую девушку в длинном старинном сарафане и белом платке. Девушка стояла у подножия высокой скалы, похожей формой на сжатый каменный кулак, и горько плакала. Рядом с ней стоял тяжелый, окованный железом кованый сундук. Девушка нежно гладила холодный металл и шептала, как молитву: «Сохрани, матушка-земля, сбереги не для воров и татей, а для людей праведных, чистых душой. Пусть скроет мох, пусть укроет камень, пока время не придет». Елена сразу узнала девушку — это была Марья, единственная дочь богатого местного купца, жившая здесь сто лет назад, в смутные, кровавые времена гражданской войны. Местная легенда гласила, что она бесследно пропала в тайге, пытаясь спасти семейные реликвии от разграбления. Проснувшись в холодном поту, Елена поняла: это не просто сон, это знак, это прямой призыв о помощи. Дух Марьи просил защиты. Знахарка всем сердцем чувствовала, что должна вмешаться, иначе случится непоправимая беда и святыня будет осквернена.
Утром Клим и его люди вернулись к дому, злые, невыспавшиеся и решительные. Ну что, надумала, знахарка? — с угрозой в голосе спросил Клим, поигрывая большим охотничьим ножом. Провожу, — неожиданно для Виктора, который уже собирался схватить топор, спокойно сказала Елена. Но пойдем пешком. Машины там не пройдут, увязнут в топях. И оружие свое оставьте здесь. Места там святые, намоленные, с железом и злыми мыслями туда нельзя — духи прогневаются, камнепад будет, всех накроет. Бандиты недоверчиво переглянулись. Суеверие живет глубоко даже в самых черствых, циничных душах, особенно в таких диких, необжитых местах, где человек чувствует себя песчинкой. Посовещавшись, они согласились взять только легкое снаряжение и лопаты, но пистолеты всё же тайком спрятали под куртками. Я с вами пойду, — твердо, шагнув вперед, сказал Виктор. Дед пусть дома сидит, щи варит, — зло огрызнулся Клим. Он геолог, места эти знает, карту читать умеет, поможет, если что случится, — парировала Елена. Клим неохотно кивнул.
Она повела их не прямой, удобной дорогой, а специально выбрала запутанные, еле видные звериные тропы, петляющие через бурелом. Тайга встретила непрошеных чужаков неприветливо, враждебно. Колючие ветки хлестали их по лицам, узловатые корни, как живые, цеплялись за ноги, мелкая злая мошкара, несмотря на холодную осень, тучей вилась над головами, лезла в глаза и уши. Елена шла удивительно легко, словно плыла над землей, Виктор тоже держался уверенно, сказывалась многолетняя привычка, а вот изнеженные городские «туристы» быстро выдыхались, потели и ругались. Елена, как опытная травница, читала лес как открытую книгу. Вот сломанная ветка на высоте плеча — здесь недавно прошел сохатый. Вот тревожно взлетели птицы — кто-то чужой рядом. Она всем телом чувствовала незримое присутствие Тиха. Рысь шел параллельным курсом, скрываясь в чаще, не показываясь на глаза, но Елена точно знала: он рядом, он следит, он охраняет их.
К обеду, измотанные и злые, они наконец вышли к каменистому подножию гряды «Чертовы Пальцы». Скалы здесь вздымались к небу причудливыми, страшными каменными столбами, напоминая мрачные руины древнего замка великанов. Здесь, — коротко бросила Елена, указывая рукой на узкую расщелину, надежно скрытую густым колючим кустарником и огромным выворотнем корней старого, упавшего кедра. Клим, мгновенно забыв об усталости и боли в ногах, с горящими глазами бросился вперед. Они начали лихорадочно разбрасывать камни и ломать ветки. Вскоре их взору открылся темный, пугающий вход в пещеру, укрепленный потемневшими от времени, но всё еще крепкими лиственничными бревнами. Это был настоящий схрон, искусно сделанный и замаскированный много лет назад. Фонари! Живо! — скомандовал Клим, теряя человеческий облик от жадности. Они вошли внутрь. Воздух в пещере был сухим, прохладным и пах вековой пылью. Яркий луч мощного фонаря выхватил из темноты стоящий в самой глубине массивный сундук. Есть! Нашли! Золото! — дико заорал один из бандитов, и эхо многократно отразило этот крик. Алчность окончательно застилала им глаза. Они бросились к сундуку, грубо оттолкнув Елену и Виктора к каменной стене. Клим сбил навесной замок мощным ударом приклада припрятанного карабина. Тяжелая крышка со скрипом откинулась.
Но внутри не было желтых слитков золота или драгоценных камней, о которых мечтали бандиты. Сундук был доверху полон старинных икон в потускневших серебряных и золоченых окладах, церковных чаш, наперсных крестов и толстых старинных книг в потрескавшихся кожаных переплетах. Это было бесценное духовное наследие, которое верующие люди прятали здесь в тяжелые, безбожные времена, чтобы спасти от переплавки, костров и поругания. Что за хлам?! Где золото?! Где деньги?! — яростно взревел Клим, в бешенстве хватая святую икону и собираясь со всей силы ударить ею об каменный пол. Не смей! — отчаянно крикнула Елена, бросаясь вперед. В этот миг краем глаза она увидела, как у дальней стены, рядом с неприметным ржавым рычагом, возник полупрозрачный, светящийся силуэт Марьи. Девушка строго посмотрела на Елену и едва заметно кивнула на выход. Елена мгновенно всё поняла. Виктор, назад! Бежим! — крикнула она, хватая опешившего геолога за руку и с силой увлекая его к выходу из пещеры. Клим, услышав крик, обернулся, но было уже поздно. Один из его подручных, в истерике пытаясь вытащить со дна сундука хоть что-то ценное, задел скрытый механизм ловушки на дне. Раздался страшный грохот и скрежет. Тяжелая каменная плита, служившая потайной дверью, сорвалась с прогнивших креплений и с шумом рухнула вниз, наглухо отрезая путь к отступлению. Бандиты оказались в каменном мешке. Плита упала не совсем плотно, перекосившись, оставив щель сантиметров в тридцать сверху, через которую проникал слабый дневной свет и воздух, но выбраться через неё взрослому мужчине было абсолютно невозможно.
В пещере мгновенно поднялась паника. Бандиты кричали, матерились, беспорядочно стреляли в потолок, проклинали всё на свете. Выпустите нас! Мы заплатим! Любые деньги! — вопил Клим, прильнув искаженным от ужаса лицом к щели. Елена и Виктор стояли снаружи, тяжело дыша и приходя в себя. Это не мы, — тихо, глядя на плиту, сказал Виктор. Это старая ловушка. Механика вековая сработала. Вдруг сверху, с нависающей скалы, мягко и беззвучно спрыгнула большая тень. Тих приземлился на каменный выступ прямо над входом в пещеру. Он заглянул своим желтым глазом в щель и издал тот самый жуткий, леденящий душу рык, от которого кровь стыла в жилах даже у бывалых охотников. Бандиты внутри мгновенно замолчали, оцепенев от первобытного ужаса. Им в темноте казалось, что сам дух горы, сам дьявол пришел за их грешными душами. Рысь посмотрел на Елену долгим взглядом, медленно моргнул и, махнув кисточкой короткого хвоста, бесследно исчез в серых скалах. Что будем делать? — спросил Виктор, вытирая пот со лба. Они ведь там с ума сойдут от страха. Мы не убийцы, — твердо ответила Елена, успокаиваясь. Связи здесь нет, телефоны не ловят. Придется тебе, Витя, идти обратно до деревни, вызывать полицию и спасателей. А я останусь здесь, присмотрю, чтобы они глупостей не натворили и друг друга не перегрызли.
Виктор ушел быстрым шагом, а Елена осталась у заваленной пещеры. Она набрала хвороста, развела небольшой костер, натопила снега и вскипятила чай. Из пещеры доносились жалобные стоны и мольбы о пощаде. Гнев знахарки давно прошел, уступив место жалости к этим заблудшим, несчастным людям, для которых деньги заменили совесть и душу. Эй, вы там, — крикнула она в темную щель. Хватит выть. Живы будете, не бросим. Вода у вас есть, фляги я видела. Сидите тихо и молитесь. Она достала из своей сумки ломоть хлеба и просунула в щель. Поешьте. Зачем ты это делаешь, ведьма? — хрипло, с непониманием спросил Клим. Мы же тебя убить хотели, закопать здесь. Потому что я человек, — просто ответила Елена, глядя на огонь. И потому что тайга учит милосердию, а не мести. Зло порождает только зло. А я хочу, чтобы эта проклятая цепочка наконец прервалась. Ночь прошла тревожно. Елена не спала, поддерживая огонь в костре. Ей всё время казалось, что рядом с ней у костра сидит призрачная Марья, греет прозрачные руки и светло улыбается. Теперь её душа была совершенно спокойна — родовое сокровище найдено, но не разграблено, а спасено для людей.
Помощь прибыла только к обеду следующего дня. Уставший Виктор привел участкового, наряд полиции из района, а также сотрудников МЧС с оборудованием. Тяжелую плиту с трудом подняли гидравлическими домкратами. Притихших, подавленных, грязных бандитов по одному вывели наружу и сразу заковали в наручники. Оказалось, эта группа давно была в федеральном розыске за браконьерство, разбои и кражи в других регионах Сибири. Полицейские бережно, с трепетом описали содержимое сундука. Это же невероятная музейная ценность, — восхищенно говорил молодой лейтенант, осторожно держа в руках старинное, тяжелое Евангелие в серебряном окладе. Это настоящее национальное достояние. Спасибо вам огромное, Елена Андреевна, Виктор Петрович. Вы героев совершили. Не нам спасибо, — устало улыбнулась знахарка, глядя на шумящие верхушки вековых кедров. Хранителям спасибо. Тем, кто берег это место сто лет.
Прошло полгода. Зима в тайге в тот год выдалась особенно снежной, суровой и долгой, но в старом доме Елены теперь было вдвое теплее и уютнее. Виктор так и не уехал обратно в город. Он перевез свои нехитрые вещи на заимку, и теперь они вели хозяйство вместе, душа в душу. Вечерами, когда за окном выла лютая вьюга и трещали от мороза деревья, они сидели у жарко натопленной печи, пили чай с душистыми травами и читали вслух книги. Найденные сокровища были торжественно переданы в областной краеведческий музей и местную восстановленную церковь, где их бережно отреставрировали и выставили для людей. История о «Золоте Молчаливой Пади» широко разошлась по всей округе, обросла подробностями, но теперь это была не страшная легенда о проклятом кладе, а светлая история о чести, совести и памяти.
Весна пришла бурно, стремительно, с веселым звоном ручьев и одуряющим запахом мокрой, оттаявшей земли. Тайга просыпалась, стряхивая с себя тяжелые снежные шапки. Однажды солнечным утром, выйдя на крыльцо, Елена и Виктор увидели на опушке леса удивительную, трогательную картину. На проталине, среди первых подснежников, жмурясь и греясь на ласковом солнышке, сидел Тих. Он выглядел великолепно — густая шерсть лоснилась, он был полон сил и звериной мощи. Но он был не один. Рядом с ним сидела грациозная, изящная самка рыси, а вокруг них неуклюже кувыркались и играли два маленьких, пушистых котенка. Тих заметил людей. Он не убежал. Он встал, подошел чуть ближе и посмотрел Елене прямо в глаза своим мудрым взглядом. В этом взгляде было всё: приветствие, прощание, благодарность и гордая демонстрация того, что жизнь продолжается, несмотря ни на что. Он доверил ей увидеть самое дорогое, что у него было — свою семью. Смотри, Витя, — прошептала Елена, боясь пошевелиться и спугнуть чудо. Он привел их показать нам. Он прощается, — тихо ответил Виктор, нежно обнимая Елену за плечи. Он знает, что ты теперь не одна. Что у тебя есть защита и опора. Его вахта здесь кончилась, он свободен. Рысь издал короткий, вибрирующий звук, похожий на громкое мурлыканье, повернулся и повел свое полосатое семейство в чащу, туда, где начиналась настоящая, дикая, непроходимая тайга, недоступная для посторонних глаз.
Елена долго смотрела им вслед, пока пятнистые спины окончательно не скрылись в густых зарослях цветущего багульника. На душе было необычайно светло, легко и покойно. Знаешь, — сказала она задумчиво, поворачиваясь к Виктору и глядя ему в лицо. Мне сегодня снова снилась Марья. Она стояла на том же месте, у скалы. Но она больше не плакала и не просила. Она смеялась, кружилась и махала мне рукой на прощание. И лес вокруг нее был такой зеленый, солнечный, живой. Значит, всё правильно сделали, по совести, — кивнул Виктор, улыбаясь в усы. Пойдем в дом, Лена. Самовар уже закипел, дымок идет. Пора травы перебирать, готовиться, скоро новые собирать пойдем, сезон начинается. Они вошли в родной дом, оставив дверь широко открытой, чтобы впустить свежий, пьянящий весенний воздух. Тайга шумела за окнами, вечная, бесконечная и мудрая, надежно хранящая свои древние тайны и бережно оберегающая тех, кто умеет слушать её сердце и жить с ней в ладу. Жизнь продолжалась, наполненная простым, но важным смыслом, добром и тихим счастьем, которое, как и настоящее золото, нужно уметь разглядеть в суете дней и сберечь. И в этом была главная мудрость, которую подарила им эта удивительная таежная история — настоящее богатство не в сундуках и слитках, а в людях, в верности, в любви к родной земле и в умении всегда оставаться человеком, даже перед лицом смертельной опасности. А знахарка и её верный спутник теперь точно знали одну простую истину: пока они берегут лес, лес бережет их. И это был самый надежный, самый крепкий завет, скрепленный печатью самой природы.