— Младшая у Барятинской — истинный ангел, — говорили про Марию Ивановну, дочь рано почившего князя Ивана Барятинского и красавицы Марии Федоровны, урожденной фон Келлер.
Да, дочери княгини были дивно хороши: изысканная Ольга, жгучая "итальянка" Леонилла и Машенька, славившаяся той красотой, от которой делается приятно не только глазам, но и сердцу. "Она была блондинка с черными бровями, — вспоминала княжну задушевная подруга, великая княжна Ольга Николаевна, — ее взгляд… был полон тепла… Мария походила на ангела".
Конец 1836 года в Петербурге был отмечен не морозом, а лихорадочным жаром сплетен. Центром их стал приемный сын дипломата барона Геккерна барон Жорж Дантес, чьи ухаживания за Натальей Николаевной Пушкиной переставали уже быть светским флиртом и становились публичным вызовом.
За несколько недель до этого тот же Дантес с видом почтительного поклонника являлся в салон княгини Марии Федоровны Барятинской. Цель была ясна и прагматична: единственная незамужняя дочь хозяйки, семнадцатилетняя фрейлина императрицы Александры Федоровны, княжна Мария Ивановна Барятинская, представленная ко двору 21 апреля 1836 года. Дантесу был необходим брак в высшем свете, чтобы его имя перестали связывать со скандалами. Респектабельный брак, позволивший бы ему входить без смущения в лучшие дома. В любые дома.
Машенька, одна из самых блестящих невест империи, получила прекрасное образование. Ее учили, как было модно, "на английский манер". Девушка прекрасно играла на рояле и, что было редкостью, на органе.
Как только княжна Барятинская начала выезжать, внимание кавалеров и их матушек было ей обеспечено. И тут — Дантес. Кавалергард входил в гостиную так, будто выходил на сцену — плечи расправлены, взгляд ясных голубых глаз задерживался на каждом лице ровно настолько, чтобы оставить впечатление личного внимания.
Его красота была бесспорной, почти вызывающей: классические черты, румянец здоровья, легкая, спортивная стать. Он носил мундир как вторую кожу, с врожденным щегольством, и говорил на том безупречном французском, который был в Петербурге пропуском в любой салон.
Внимание блестящего кавалера, которое тот устремил на юную Машу, конечно, льстило ей. В дневнике девушки появилась запись о танцах с ним: она отдала Дантесу вальс и мазурку.
— Ваша игра, княжна, переносит меня из Петербурга прямиком в парижские салоны, — говорил Дантес, склоняясь над ее креслом после одного из музыкальных вечеров. — Такой дар — редкое сокровище.
— Вы слишком любезны, барон, — отвечала Мария, слегка опуская глаза. — Я лишь следую нотам.
— О, есть музыка, которой нет в нотах, — парировал он, и его голос звучал тепло и заинтересованно.
Казалось, завязывается роман, одобряемый старым бароном Геккерном, видевшим в этом союзе залог прочного положения своего приемного сына в России.
Княгиня Мария Федоровна Барятинская, рано овдовевшая и положившая жизнь на воспитание семерых детей, проницательная и волевая, быстро заподозрила неладное. Ее "агенты" в свете — гувернантки, родственники, друзья — приносили тревожные вести: Дантес с куда большим жаром, чем в ее гостиной, "волочился" за Натальей Пушкиной, лишь недавно вернувшейся в свет после очередных родов.
Имя кавалергарда все чаще звучало в связи со скандалом, а не с матримониальными перспективами. Для умной матушки это был приговор.
— Мари, за этим блестящим фасадом таится холодный расчет. Ты обратила внимание, как редко его улыбка, ослепительная и широкая, добирается до глаз? Он актерствует, дорогая моя. Он одинаково способен изобразить почтительную влюбленность перед княжной Барятинской, и страстное отчаяние перед Пушкиной! Тебе уготована лишь роль ширмы для циничного безнравственного человека. — Наверное что-то в этом роде Мария Федоровна и сказала своей младшенькой.
С неугодным кавалером разговор был совсем другим. Однажды сентябрьским вечером, когда Дантес в очередной раз явился с визитом, его встретила не Мария, а ее мать в холодной, строгой гостиной.
— Барон, — начала княгиня, не предлагая сесть, — я вынуждена побеспокоить вас неприятным разговором. Моя дочь, Мария, будет занята в ближайшие недели. Придворные обязанности, знаете ли.
— Но, княгиня, я надеялся…
— Я знаю, на что вы надеялись, — перебила она его, и ее взгляд стал острым как сталь. — И я должна быть откровенна. Надежды эти совершенно беспочвенны. Моя дочь не станет частью чьей-либо… рискованной игры. Особенно той, что разыгрывается вокруг дома на Мойке.
Двери салона Барятинских закрылись для Дантеса навсегда. Отказ, изящный и бесповоротный, стал не просто неудачей, а катастрофой. Быть отвергнутым одной из первых невест империи означало получить клеймо непроходимого авантюриста. Его репутация и без того висела на волоске из-за истории с Пушкиной. Теперь она была разбита.
И тут же… В конце октября или начале ноября Дантес на тайном свидании у Идалии Полетики, по некоторым сведениям, падает на колени перед Натальей Николаевной.
— Натали! Он не ценит вас, он мучает вас своей ревностью! Уедем, я все устрою…
— Вы с ума сошли! — прервала его Наталья Николаевна, отступая в ужасе. — Я люблю своего мужа. Оставьте меня. И никогда больше не говорите такого.
Ответ был леденящим, очередной отказ унизительным. Положение стало критическим: он скомпрометировал женщину, разъярил ее мужа и остался ни с чем.
Тогда и рождается отчаянный, циничный план. Если нельзя жениться на Барятинской и нельзя украсть Пушкину, нужно жениться на ком-то, кто сохранит видимость приличия и, главное, близость к предмету страсти. Помолвка с Екатериной Николаевной Гончаровой, сестрой жены поэта была объявлена с поспешностью, граничившей с истерикой, 17 ноября 1836 года.
— Вы согласны, Екатерина Николаевна? — спрашивал ее Дантес без тени прежнего тепла, глядя куда-то мимо ее плеча.
— Да… я согласна, — тихо отвечала Екатерина, не смея верить своему счастью.
Свет не обманулся.
— Дантес женится на Гончаровой-старшей, — перешептывались в гостиных.
— Какая подлость! Явно от безысходности. Бедная девушка.
Мария Барятинская наблюдала за этим вихрем со стороны. Ее дневник хранил молчание, но в разговоре с кузеном, князем Александром Карамзиным, она однажды высказала прозорливую и горькую мысль.
— Представляешь, Саша, меня спрашивают, правда ли, что я могла выйти за Дантеса? — сказала она с холодной усмешкой. — Вот мысль, никогда не приходившая мне в голову. Его отвергла госпожа Пушкина. Может быть, поэтому он и хочет жениться. С досады!
Она оказалась права. Брак, заключенный 10 января 1837 года, не погасил конфликт, а взорвал его с новой силой. Для Пушкина женитьба на сестре жены стала не извинением, а новым, изощренным оскорблением. Через семнадцать дней после венчания, 27 января, на Черной речке прозвучал выстрел, оборвавший жизнь поэта и навсегда вписавший имя Дантеса в историю как у б и й ц ы.
Сама же Мария Ивановна, ставшая невольной участницей этой трагедии, прожила недолгую жизнь. В 1841 году она вышла замуж за князя Михаила Кочубея, но брак, казавшийся таким достойным, не принес счастья.
Красавица угасла в Италии, через 18 месяцев после замужества от скоротечной чахотки, не дожив и до 25 лет. Злой язык эпохи Модест Корф записал: "Умерла неожиданно в Италии молодая княгиня Кочубей, свадьбу которой, с жалкими ее последствиями, я записал в 1841-м году. Злые языки уверяют, что она и умерла — девицею. Как бы то ни было, но до свадьбы она цвела здоровьем, а потом скоро начала чахнуть… Она была одною из прелестнейших женщин нашего двора".
Мария Барятинская не стала ни музой, ни жертвой великой драмы, но ее собственная история оказалась тонкой, но прочной нитью, вплетенной в канву самой известной русской трагедии. Ее брошенное: "С досады!" было не обидой, а точным диагнозом, поставленным безумной игре тщеславия, лжи и рока.
Заходите в мою "Пушкинскую" подборку. Спасибо за лайки!