Российского мультипликатора Константина Бронзита в третий раз номинировали на премию «Оскар», на этот раз за анимационную короткометражку про нечеховских «Трех сестер». Режиссер поговорил с «Москвич Mag» о роли искусственного интеллекта в кино, о душном морализаторстве советских мультиков и тренде на анимационную документалистику.
Про что «Три сестры», которые стали номинантами на премию «Оскар»? Неужели вы решились на Чехова в мультипликации?
Мы литературоцентричная нация — при словах «три сестры» у нас в голове непременно всплывает Антон Павлович. Даже у тех, кто его не читал. Но эта связь рождается исключительно в русскоязычном пространстве, хотя весь остальной мир тоже знает Чехова.
В моем фильме никаких отсылок к Чехову нет. Сюжет строится на том, как на острове живут три сестры, но их уединение нарушает своим внезапным появлением моряк. И дамы начинают соперничать за его внимание. Представляете, как я удивился, когда уже после завершения короткометражки (я ее делал на протяжении шести лет) узнал, что существует черногорская легенда, в основе которой лежит такая же история. Правда, в ней все заканчивается гораздо трагичней, чем в моей истории.
«Три сестры» — фильм многослойный. Он об искушении, о страстях, о соперничестве, о человеческой гордыне и желании быть лучше ближнего своего. Но вместе с тем это история об одиночестве и о том, что человеку нужен человек.
Знаменитый американский режиссер Джон Кассаветис сказал, что жизнь, как и все искусство, в конечном счете про мужчин и женщин. Мой фильм об этом же.
Какую роль играет музыка в ваших фильмах?
Я стараюсь не использовать много музыки, хотя она и является мощным выразительным средством. Я придерживаюсь позиции Андрея Тарковского, который считал, что в идеальном кино не должно быть музыки, как ее нет в обычной жизни. Если только музыка не является частью звучащей реальности, например когда по улице идет оркестр или в сцене фильма по радио передают песню. Конечно, сам Тарковский не игнорировал музыку, но он к ней относился очень осторожно и использовал по минимуму. Также в моих фильмах практически отсутствуют диалоги. А иногда даже монтаж. Скажем, в короткометражке «На краю земли» (снята Бронзитом в 1998 году и была номинирована на французскую кинопремию «Сезар». — «Москвич Mag») за восемь минут не звучит ни одной ноты, а также нет ни единой склейки — фильм снят одним безмонтажным планом. В общем, сплошной профессиональный аскетизм.
Ой, а мне казалось, что там звучит музыка.
Возможно, потому что в фильме есть точный ритм. За счет него возникает ощущение музыкальности. Но в «Трех сестрах» музыкальная тема есть. Она звучит фрагментарно, отчеканивая важные, переломные события в жизни персонажей. Ритм фильма довольно неторопливый, размеренный. Все действие построено на пантомиме. Я всегда борюсь за точность каждого жеста. В анимации в отличие от игрового кинематографа есть своя специфика: в ней не работает крупный план лица героя. Поэтому режиссеру важно сконцентрироваться на том, что именно делают персонажи в кадре. Если происходящее поглотило зрителя, то он уже не думает, есть ли в фильме монтаж и есть ли в нем музыка. Он просто вовлечен в происходящее и сопереживает персонажам. Можно нашинковать фильм стремительным монтажом, добавить яркой музыки, закадровый текст, превратить все в энергичный клип, но, если зритель не будет вовлечен в происходящее эмоционально, через две минуты он заскучает. Потому что в конечном итоге зрителю важно следить за историей.
Куда сегодня движется анимация?
В XXI веке анимацию как дополнительный визуальный эффект активно используют и игровой кинематограф, и реклама, и театр. При том что сама мультипликация по-прежнему остается самостоятельным видом киноискусства.
Кстати, стереотип, что мультипликация исключительно формат для детской аудитории, существует только у нас. Это наследие советских времен, когда анимацию использовали как средство для воспитания детей. Хотя, например, в других видах искусства мы почему-то привыкли специально анонсировать продукт для детской аудитории: балет для детей, книга для детей, спектакль для детей и т. д. А в анимации ровно наоборот — всегда специально анонсировалось, что это «мультфильмы для взрослых». Вот такое довольно пренебрежительное отношение к нашему сложному виду кино.
В трендах, как мне кажется, сегодня две крайности: режиссеры снимают либо сказки, либо используют фильмы для авторского самовыражения, для изживания каких-то своих закоренелых психологических травм. Есть еще тренд, очень набирающий популярность: так называемая анимационная документалистика. Это когда снимается история на основе каких-нибудь реальных событий. В основном в таких фильмах рассказчик рассказывает всю историю в закадровом тексте, а на экране эту информацию иллюстрируют движущимися картинками.
Вы не любите советскую мультипликацию. Почему?
Скорее, советский подход к мультипликации. На 80–90% этот контент посвящен воспитанию детей, и он чудовищно морализаторский. Из разряда лобового послания — «Ребята, давайте жить дружно!» Но, как видим, нас, жителей Советского Союза, эти мультфильмы ничему не научили. И не могли научить, потому что это так не работает: никакая мультипликация, как и искусство в целом, никого не воспитывает. У искусства совершенно другие задачи.
У той же диснеевской «Белоснежки» нет такого прямолинейного чтения морали. Кстати, как и в нашей замечательной «Снежной королеве» 1957 года, во всяком случае, в этих фильмах нас не хлещут моралью по щекам, как это происходит в десятках других фильмов. Как замечательно сказал русский философ и богослов Павел Флоренский, когда религию навязывают — от нее отворачиваются.
Есть ли сегодня национальные особенности анимации? Можно сказать, что этот мультфильм снимал француз, этот японец, а этот русский?
Мы точно сможем сразу узнать японцев и вообще всю восточную мультипликацию, так как их визуальный стиль сильно привязан к их исконным национальным традициям. А вот отличить немецкий мультфильм от французского или английского почти невозможно. С российским тоже проще, потому что с большой долей вероятности это будет или русская сказка про каких-нибудь белочек и зайчиков, или история по известному русскому литературному произведению. Меня вообще это удивляет, что при возможности сделать фильм практически на любую тему режиссеры так упрямо продолжают снимать сказки. Ни в Европе, ни в Америке в авторском кино сказок никто не снимает, разве что в коммерческом полнометражном кино. Хотя у нашего великого Юрия Норштейна из четырех его самых знаменитых фильмов три — русские народные сказки. Да, если кто-то сделает сказки на таком уровне, тогда я первым сниму шляпу.
Перфекционизм Бронзита давно стал притчей во языцех. Для вас лично это благословение или наказание?
С точки зрения процесса работы, конечно, это проклятие. Потому что из-за этой повышенной требовательности к самому себе тратишь на каждую секунду фильма невероятное количество времени и сил. Но с другой стороны — благословение, потому что так у тебя повышаются шансы сделать что-то более или менее приличное.
Не было бы никаких номинаций на «Оскар», если бы я ко всему прочему не вкладывался в свое дело с полной самоотдачей. Когда я смотрю чужие фильмы в качестве зрителя и вижу в них какую-нибудь небрежность, я начинаю страдать. Конечно, непосвященный в наше ремесло зритель не распознает кривую анимацию, дурно нарисованный фон, неточно подложенную музыку, но на каком-то тончайшем уровне он это почувствует, и у него произойдет отторжение. Небрежной выделкой можно убить очень хорошую историю.
Искусственный интеллект может же линию прямой сделать или музыку идеально наложить?
Сейчас про это рано еще говорить. В анимации искусственный интеллект профессионально пока почти не используют, так как при выпрямлении одной линии там искажается какая-то другая — это пока очень несовершенный инструмент, и отношение к нему двоякое. С одной стороны, ИИ в ближайшем будущем может облегчить рутинные задачи, например, процесс фазовки (создание промежуточных рисунков между ключевыми кадрами для обеспечения плавного движения), или помочь в рисовании сложных ракурсов. С другой — некоторые художники уже бояться потерять работу. И это не только в мультипликации, но и в киноиндустрии в целом. Но есть и вторая проблема, и она, на мой взгляд, гораздо серьезнее. Когда этот инструмент станет доступен массовому пользователю, в эфире появится такое количество контента, что несчастный зритель просто не будет знать, как в нем разобраться и как его переварить. Будет чудовищное перепроизводство, мир потонет в мультипликации, в кинофильмах и во всевозможных видеороликах, сгенерированных ИИ. С этим мы точно ничего не сможем поделать, и нам придется в этом мусоре как-то жить.
О чем будет ваш следующий проект?
Я не люблю об этом рассказывать. Это не суеверие и не страх, что у меня что-то украдут. Просто когда внутри что-то теплится, формируется сгусток энергии, в нем концентрируется информация, рождается мысль. Как только ты что-то говоришь об этом в эфир — энергия расплескивается, и будущий фильм неизбежно что-то теряет. А зритель должен получить к просмотровому столу полноценное блюдо.
Фото: из личного архива
Текст: Мария Ганиянц