Август. Когда степь выжжена палящим солнцем, и полынь становится сухой, как верблюжья колючка. Воздух густой, налитый пылью и горьким запахом сухих трав. В городе газоны стоят выцветшие, унылые, зелень держится лишь там, где её поливают горожане своими силами. Но во времена моей молодости и этой воды не хватало.
Мы жили в квартире, куда на улицу летом приезжал водовоз. Выстраивалась очередь с вёдрами, канистрами. Нужно было успеть натаскать воды на питьё, на приготовление еды, а потом, если повезёт и не всю воду разобрали, прибежать снова, чтобы набрать ведрами ванну, наполнить всё, что есть, для стирки и уборки. Вода была тяжёлой, желанной и солёной. Только у нас в Калмыкии была такая вода пахнущая железом, тиной, на вкус будто её посолили. Мой муж, москвич, долго удивлялся: «Вы, наверное, борщи не солите, зачем? И как можно пить солёно-сладкий кофе?» И мы жили, не замечая этого, как не замечаешь биения собственного сердца. Просто дышали и не понимали другой воды из соседних регионов. Такой была данность.
Именно в такой август я узнала, что жду малыша. И даже не задумалась о бытовых трудностях, экологии, плохой воде и бардаке в 90-е. Мне было двадцать два по тем меркам я уже отчаянно переживала. Все подруги мамочки, а я нет. В итоге оказалась самой старой «первородкой» в палате. Сейчас смешно вспоминать, что я боялась не сложностей, а того, что «опоздаю» стать матерью. Будто материнство это поезд, а не бесконечная забота и переживание за ребенка.
Родился сын. И это стало испытанием. Настоящим. Он спал один час в сутки. Остальное время его нужно было трясти на руках, иначе ледяной, пронзительный вопль, от которого стыла кровь. Врачи разводили руками. Прописывали вплоть до сильных успокоительных. Один такой рецепт мой сосед, тихий наркоман из соседнего дома, определил как «крутой ништяк», и глаза у него при этом загорелись голодным блеском. После такого «профессионального описания лекарства» я, конечно, не стала им поить ребёнка.
Но вокруг меня была целая армия — бабушки, мамины тётки. Старая гвардия. Они принялись помогать всем, чем могли. Мы тогда ещё прислушивались к старшему поколению. Это был наш живой интернет, где цифровое поле памяти земли было записано в морщинах, в натруженных руках и твёрдых голосах.
Родная тётя приходила каждый вечер, чтобы с мамой, купая внука, читать над ним молитвы. Я совершала немыслимые обряды вроде «продажи ребёнка» через форточку соседке за бумажный рубль, задергивала шторы от полной луны. Носила по бабкам-шептуньям, к буддийским монахам, в церковь, в хурул(буддийский храм). И так совпало у нас построили первый каменный православный храм в городе. О его открытии бабушки сообщили с радостным торжеством: если все три дня освящения новой церкви простоять с младенцем под крышей этой церкви, это верное средство от всех хворей ребенка!
Стояла сорокаградусная жара. Я, не спавшая неделями, едва держалась на ногах и с ужасом думала, как выстою эти дни. И снова пришла на помощь тётя Света, моя крестная. Она забирала сына, а меня отправляла отсыпаться в дом при церкви, где в фельдшерском пункте дежурила мама. Сам владыка Алексий, проходя с телохранителями мимо крестной, остановился, спросил, как зовут младенца, взял его на руки. И под сводами нового храма с Денисом на руках начал вступительную речь, что этот храм для нас и особенно для нового поколения. И надо отдать должное сын молчал. И молчал все дни освящения храма, а владыка сразу просил, чтобы Дионисия держали рядом. И тот молчал. Как будто соглашался с Патриархом всея Руси : «Орать я могу и за территорией храма. А церковь освятить — дело серьёзное. Мешать не буду». Сейчас я говорю Денису, что он может гордиться , первое благословление и причастие он получил первым в новом храме и из рук самого Патриарха православной церкви. Я тогда обрадовалась, что это сработало, но…
Не помогло. Этот младенец решил, что долг перед обществом он выполнил, и стал заливаться криком пуще прежнего.
Он, видимо, с рождения решил плюнуть на все людские методы, проверенные веками — медицинские, религиозные и народные. И лично испытать меня на прочность.
В один из таких дней, отчаянная, я пришла к своей бабушке Анфисе. Она копалась в огороде, а я ходила рядом, тряся орущий свёрток, и причитала сквозь слёзы усталости.
— А что родичи твоей матери говорят? — спросила она, не поднимая головы.
— Чего говорят? Всякое говорят, — буркнула я. — Баба Нина, видно, психологическую помощь оказать мне хотела. Сказала: «Вот так, внучка, и даётся материнство. Иногда хочется взять за ножки да об асфальт его, а не можешь кровь ведь твоя, родная. Можно в курятник попробовать на полдня отнести. Раньше в овечью шкуру таких детей заворачивали да в хлев относили. Нечистый с болезнью терял дитя среди скота и уходил. Но боюсь, после правнука у меня куры нестись перестанут». Ба, ужас! Ребёнка в хлев… Как человечество вообще выжило?
Бабушка в ответ рассмеялась, бросила тяпку.
— Пошли в дом, чай попьёшь. Я пока понянчу. Может, он мокрый?
— Нет. На нём памперс.
— Что это?
— Такие трусики, они шесть часов впитывают в себя влагу, потом выкидываешь их. Мы на рынке поштучно покупаем, чтобы в больницу или в гости сходить. Дорогие, ужасно.
— Надо же, придумали, — удивилась бабушка. — Глядишь, и до одноразовых пелёнок додумаются. Хотя это невозможно.
В прохладной полутьме её саманного дома, под мерное тиканье часов с кукушкой, сын на её руках постепенно затих. Бабушка начала рассказывать, и её голос был таким же тёплым и густым, как чай из степных трав.
— Мне моя свекровь Клавдия сказывала. Родители её мужа долго жили без детей. То мертвого родит, то младенец и трёх дней не проживёт. Восьмым уж беременная была её свекровь. И мать её, видя мучения дочери, приехала к ней в гости и привезла с собой знахарку. Видно, жалко совсем стало свою девочку, ведь знала, что муж её бьёт нещадно, и не было ему дело беременная она или нет. Научили они её сделать «живчика» — это живой оберег для младенца. Пошла она беременная на кладбище, взяла земли с могилы последнего умершего своего младенца. Замесила её с ржаным тестом без соли, на воде из трёх колодцев, да с воском со свечи страстной недели. И слепила куколку. Без лица, чтобы душа того младенца не увязла. Над колыбелью её особым заговором оживили. Оберег из родной души для нового. Его раз в неделю кормить надо было , молоком капать на него. И спрятала она его в матке( в потолочной балке). Муж её притих. Руку занесёт , а ударить не может, будто что не пускает.
Продолжение следует..