«А чего тут разбираться? Бежал - значит, расстрел, о чём тут ещё можно разговаривать?»
Председатель военного трибунала произнёс это таким будничным тоном, словно речь шла о списании трёх пар худых сапог, а не о жизни восемнадцатилетнего мальчишки.
Генерал-полковник Чистяков молча перечитал приговор и отложил его на край стола. Посмотрел тяжелым взглядом на судью. Тот стоял спокойно, даже чуть скучающе: дело-то ясное, подписать бумагу и забыть.
Он ещё не знал, что через сутки сам окажется под арестом за трусость.
Иван Михайлович Чистяков, командующий 6-й гвардейской армией, к тому времени повидал на войне всякого. Его армия стояла насмерть на южном фасе Курской дуги, а до того гнала противника под Сталинградом.
Человек, прошедший путь от тверской деревни Отрубнево до командования гвардейской армией, мог бы подписать бумагу, не глядя, но Чистяков отказался.
Читатель, наверное, спросит, почему.
«Я же понимаю, что этот парень вчера за мамкину юбку держался и дальше соседней деревни носа не казал», - вспоминал генерал в мемуарах «Служим Отчизне». - «Это же стра-а-ашно! Взрывы, огонь, вокруг тебя людей убивают, крик стоит…»
Были на то и личные причины. Позже, в беседе с писателем Геннадием Веретельниковым, Чистяков признался:
«Я ведь тоже с поля боя по молодости бегал. И не раз, пока дядя, я под его началом был, своими руками пристрелить не пообещал. И я был уверен, что пристрелит».
Это случилось в 1918-м, на Дону. Восемнадцатилетний Ваня Чистяков впервые попал под настоящий огонь, и ноги сами понесли в тыл. Дядя это дело прекратил по-родственному жестко.
Четверть века спустя генерал взглянул на расстрельную бумагу и спросил председателя трибунала:
«Куда он бежал? Направо, налево? А может, он на врага бежал и хотел других за собой увлечь!»
Ответить трибунальщику было нечего. Куда бежал солдат, он не знал. Следствия никто не проводил, в часть никто не выезжал.
Тогда Чистяков встал из-за стола и велел председателю садиться в его машину. Остальных членов трибунала посадили во второй виллис, следом.
Добавлю от себя, читатель, что генерал отлично знал, какой дорогой поедут.
Единственный маршрут к передовой шёл через лощину, которую немцы пристреляли из тяжёлых гаубиц. Над ней то и дело кружила «Рама» - корректировщик Фокке-Вульф-189, засекавший любую технику.
Чистяков ездил там каждый день и выработал свой приём:
«Если скорость резко менять, то немецкий артиллерист не сможет правильно снаряд положить. Один обычно разрывается позади тебя, другой впереди, а третий он не успевает, потому что ты уже проскочил».
Машина генерала влетела в лощину. «Рама» засекла движение, и через минуту земля вздыбилась от взрывов. Водитель Чистякова рванул с места, меняя скорость по генеральской науке. Снаряды ложились то спереди, то сзади. Проскочили. Второй виллис отстал. Генерал подождал на другом конце лощины минуту, другую. Машины с судьями не было.
А случилось вот что. Водитель второго виллиса, едва начался ад, развернулся и помчался обратно. Судьи возражать не стали. Они, как и тот мальчишка-новобранец, побежали от огня.
Чистяков доехал до части один, поговорил с командирами, разобрался в деле. Да, солдат поддался панике. Необстрелянный парень, впервые попавший под миномётный налет.
Но Чистяков, когда-то командовавший знаменитой Панфиловской дивизией, знал, что из вчерашнего деревенского парня можно сделать гвардейца, если дать ему время.
Вернувшись на командный пункт, он поинтересовался, где трибунал. Доложили, что в столовой. Генерал заглянул туда.
«Один ещё печенье дожёвывает», - описывал он позже эту сцену.
Он вызвал всех троих к себе.
— Почему повернули? — спросил генерал.
— Стреляли же, товарищ генерал, огонь плотный...
— Стреляли? — переспросил Чистяков. — Так это, милейшие, боем зовется. Выходит, вы своего командующего прямо посреди сражения бросили? А мальчишку за то же самое расстрелять хотите?
Дорогой читатель, здесь надо пояснить, что по законам военного времени оставление командира в бою каралось сурово.
Чистяков приказал всех троих разоружить и объявил, что завтра расстреляет перед строем за трусость.
«Побелели. Молчат», - вспоминал генерал.
Глубокой ночью, около трех, раздался звонок в ВЧ. На проводе был Никита Хрущёв из Военного совета. Оказалось, служители фемиды действовали оперативно: кляуза по их ведомственной линии уже улетела на самый верх.
«Они, Иван Михайлович, готовы хоть самому Сталину докладывать о твоем самоуправстве», - предупредил Хрущёв и попросил приехать.
Генерал поехал. Хрущёв предложил заменить состав трибунала, прислать новых людей.
— Мне теперь никаких других не нужно! Только этих же хочу, — отрезал Чистяков.
Расчёт был прост. Люди, которые сами побывали под обстрелом и испугались, будут совсем иначе смотреть на перепуганных новобранцев. Хрущёв, надо отдать ему должное, согласился.
Тут я позволю себе небольшое отступление.
Иван Михайлович был человеком прямым. Узнав о присвоении генеральского звания дирижёру Александрову, Чистяков не сдержался:
«Это что же, главком барабанных войск получается? Полковника бы дали, еще понятно, но генерала?!».
Не смолчал он и в семьдесят шестом, когда Брежневу вручили маршальскую звезду.
Иван Михайлович тогда резко высказался, что подобные награждения лишь обесценивают воинское звание и выглядят постыдно. Характер, закаленный в боях, с годами не размяк.
...А того солдата вернули в строй, и он честно воевал до Победы. Трибунал тоже приступил к работе, но, как позже признавался комендант 6-й гвардейской в своей книге, с того самого дня расстрельные списки на его столе больше не появлялись.
Герой Советского Союза Иван Михайлович Чистяков после войны служил в Германии, командовал округами и ушел в отставку только в 1968-м.
Его не стало в 1979 году, но память о нем осталась, в том числе и благодаря этим записанным воспоминаниям.