Лето 2018 года выдалось невыносимо жарким. В деревне Подгорное, что в ста километрах от областного центра, воздух дрожал от марева. Именно тогда, ночью с 15 на 16 июля, и вспыхнул дом семьи Соколовых.
Пожар начался стремительно и, как позже установили следователи, в нескольких точках одновременно. Старый деревянный дом сгорел дотла за сорок минут. Когда приехала пожарная, от него оставались лишь черные, дымящиеся головешки. Тела родителей, Андрея и Марины, нашли в спальне на втором этаже. Они даже не успели выбраться. А вот их семилетняя дочь Вероника была обнаружена сидящей под старой яблоней в двадцати метрах от дома. На ней было чистое ночное платье, хотя путь от дома к яблоне лежал через выжженную землю и пепел. На лице — ни следа копоти, в легких — чистый воздух. Она молча смотрела на тлеющие угли, а когда к ней подошли, просто сказала: «Мама с папой теперь всегда спят».
Девочка стала единственной родственницей своей тети, Ларисы Дмитриевны, младшей сестры отца. Лариса, сорокапятилетняя одинокая бухгалтер из тихого спального района, не раздумывая, взяла опекунство. Ей было жалко девочку, оставшуюся сиротой при таких жутких обстоятельствах.
Первые недели всё было спокойно. Вероника — тихий, замкнутый ребенок. Она почти не говорила, целыми днями рисовала в блокноте странные узоры, похожие на спирали языков пламени или закрученный дым. Спала мало, часто просыпалась ночью и подолгу сидела у окна, глядя в темноту. Лариса списывала это на травму.
Первое «странное» случилось через месяц. Лариса готовила на кухне гречневую кашу. Вероника сидела за столом и раскрашивала очередной огненный вихрь. Внезапно девочка подняла голову и уставилась на газовую плиту.
— Тетя Ла, — тихо сказала она. — Огонь грустит.
— Что, милая? — переспросила Лариса, не отрываясь от кастрюли.
В этот момент пламя под кастрюлей резко взметнулось вверх, лизнув вытяжку. Лариса вскрикнула, отскочила и выкрутила вентиль. Девочка наблюдала за этим со странным, отстраненным интересом. Лариса, дрожащими руками наливая стакан воды, списала всё на скачок давления в газовой трубе.
Но инциденты продолжились. Через неделю загорелась стопка старых журналов в гостиной. Они просто вспыхнули, стоя на полке вдали от всех источников тепла. Лариса потушила их покрывалом и обожгла руку. Вероника, игравшая на полу куклами, сказала, не глядя на тетю:
— Он хочет кушать. Ему одиноко.
— Кому одиноко, Вероника? — спросила Лариса, чувствуя, как мурашки пробегают по спине.
Девочка лишь покачала головой и продолжила игру.
Следующим стал занавес в комнате Вероники. Лариса увидела тлеющий подол, когда зашла будить ее в школу. На вопрос, что произошло, девочка пожала плечами: «Я спала. Он просто поиграл».
Слово «он» звучало всё чаще. «Он сегодня холодный». «Он сердится на твой новый крем, тетя Ла. Он плохо пахнет». «Он любит смотреть, как ты читаешь».
Лариса начала бояться. Бояться не возгораний, которые пока удавалось потушить, а безэмоционального взгляда своей племянницы, её разговоров с невидимым собеседником. В её голове, против её воли, начала складываться чудовищная картина. А что, если пожар в Подгорном — не случайность? Что, если её брат и невестка… Нет, она гнала эту мысль. Но страх рос, как плесень в сыром углу.
На работе она не выдержала. За обедом, когда коллега Алла, женщина лет пятидесяти с усталыми, добрыми глазами, заговорила о семейных проблемах, Лариса дрожащим голосом поделилась своими опасениями. Не прямо, конечно. Про странные возгорания, про тихую племянницу, пережившую страшный пожар.
Алла слушала, широко раскрыв глаза. Потом понизила голос.
— Лариса, ты же помнишь, я как-то рассказывала про свою знакомую, Марфу Семеновну? Она… она не просто знахарка. Она видит корень. Может, стоит съездить? Просто поговорить.
Лариса, уже отчаявшаяся, почти машинально взяла адрес, записанный на клочке бумаги.
Дорога к Марфе Семеновне заняла три часа. Дом стоял на окраине дальнего села, старый, но крепкий, окруженный не огородом, а диким, буйным садом. Лариса, выйдя из машины, почувствовала странную тишину — не отсутствие звуков, а их глубинную, насыщенную полноту. Пахло землей, травами и чем-то еще — сладковатым и древним, как сухие лепестки жасмина.
Она еще не успела поднять руку, чтобы постучать в массивную дубовую дверь, как та бесшумно открылась.
На пороге стояла женщина. Лариса ожидала увидеть старуху в платке, сгорбленную годами и тайными знаниями, но перед ней была высокая, стройная женщина на вид лет сорока пяти. Темные, с проседью, волосы были заплетены в тяжелую косу. Лицо — с четкими, красивыми скулами и гладкой кожей. Но глаза… Глаза приковали Ларису к месту. Они были темно-карие, почти черные, и казалось, в них нет дна. Они смотрели не на Ларису, а сквозь неё, видя что-то, что скрывалось за ее спиной, в самой ее душе.
— Заходи, Лариса, — голос был низким, бархатным, без тени сомнения. — Я ждала тебя.
Лариса, онемев, шагнула в сени. Дом внутри был просторным и светлым. Не было ни полок с сушеными травами, ни икон в красном углу. Обычная, даже аскетичная обстановка. Марфа Семеновна указала на стул у стола.
— Садись. Не рассказывай. Я знаю, зачем пришла.
Она села напротив, сложив на столе длинные, изящные руки. Ее взгляд наконец сфокусировался на Ларисе, и женщине показалось, что ее просвечивают рентгеновскими лучами.
— Твоя племянница, Вероника, не виновата в смерти своих родителей, — начала Марфа, и Лариса почувствовала, как сжимается ее сердце. — Но она — причина.
— Что… что вы хотите сказать? — прошептала Лариса.
— Есть в мире силы, которые древнее нас и глубже, чем мы можем понять, — говорила Марфа Семеновна, и ее голос звучал как отдаленный гул. — Их называют по-разному: духи стихий, элементали, хранители порогов. Огонь — одна из самых древних и сильных. Иногда, очень редко, рождается человек, который не просто не боится этой силы, но притягивает ее, как магнит железо. Он становится сосудом, якорем, проводником. Таких детей в старину называли «огненками» или «детьми свечи». Они живут с этим с рождения. Обычно сила дремлет, проявляясь искорками, внезапным жаром в руках, странным везением с огнем.
Марфа замолчала, ее взгляд стал отрешенным, будто она читала строки из невидимой книги.
— Но бывает так, что сильный стресс, травма, смертельный ужас… разбивает сосуд. Защитная оболочка души трескается. И то, что дремало внутри, вырывается наружу. Не сознательно, не по злому умыслу ребенка. Это — инстинкт. В ночь пожара Вероника испытала первобытный, абсолютный страх. Не за себя. За родителей? Возможно. Или от чего-то еще. Этот страх стал искрой, которая сожгла не дом, Лариса. Она разожгла Сущность, которая с ней спала. Тот Огонь, что теперь живет в твоем доме, — это не просто пламя. Это отголосок той стихийной силы, что пробудилась в девочке. Он тянется к ней, питается ее эмоциями, ее тихой, недетской печалью. Он «играет», как говорит Вероника. Потому что для него это — игра. Но его игры смертельны для мира людей.
Лариса сидела, не в силах пошевелиться. Вся ее реальность трещала по швам.
— Что мне делать? — выдавила она. — Отдать ее? В интернат? Клинику?
Марфа Семеновна резко встряхнула головой, и впервые в ее глазах вспыхнула яркая, живая эмоция — что-то вроде суровой жалости.
— Это не болезнь. Это не лечится. И если ты попытаешься от нее избавиться, таким способом,Огонь воспримет это как угрозу своей… своей хозяйке. Он спалит всё на своем пути, чтобы вернуться к ней. Или она, сама того не желая, спалит всё вокруг в приступе тоски или гнева. Есть только один выход.
Она замолчала, встала и подошла к окну.
— Ей нужно научиться. Не подавлять это — это невозможно. А договариваться. Жить с этим. Контролировать то, что проснулось. И для этого ей нужен учитель. Не психолог. Провидец. Тот, кто понимает язык стихий.
— Где такого найти? — в голосе Ларисы прозвучала истерическая нота.
Марфа Семеновна обернулась. Ее лицо было спокойно.
— Ты уже его нашла.
Лариса остолбенела.
— Вы? Но… как? Почему?
— Потому что я такая же, — просто сказала Марфа. — Только моя сила — не Огонь. Моя сила — Видение. Я вижу суть. Я вижу связь. Я вижу, как тянется от твоей племянницы к дому в Подгорном черная, обугленная нить, а к тебе — тонкая, дрожащая ниточка страха. Я могу научить ее выживать. Но цена будет высокой.
— Какая цена? — спросила Лариса, уже почти ничего не чувствуя.
— Ей придется жить со мной. Отныне и, скорее всего, навсегда. Ей нельзя будет иметь обычную жизнь, друзей, семью. Ее путь — путь отшельницы, хранительницы равновесия. И ты… ты должна будешь отпустить ее. Полностью. И забыть. Стереть из памяти, как страшный сон. Для твоего же блага. И для ее покоя. Память близких, их страх или тоска — это топливо.
Лариса плакала. Плакала тихо, сидя за столом в чужом доме, в котором, как она теперь понимала, заключалось спасение и приговор для ее племянницы. Она думала о брате, о невестке, о тихой девочке, которая стала сосудом для чего-то чудовищного и древнего. И она поняла, что выбора у нее нет.
— Хорошо, — прошептала она. — Заберите ее.
Через два дня Лариса привезла Веронику. Девочка вошла в дом Марфы Семеновны без страха, огляделась и впервые за все время улыбнулась. Маленькая, едва заметная улыбка.
— Здесь пахнет, как тогда под яблоней, — сказала она. — Тихим.
Марфа положила руку ей на голову.
— Пойдем, дитя. Покажу тебе, как говорить с Огнем так, чтобы он слушался.
Лариса уехала. Назад, в свою чистую, пустую и теперь навсегда безопасную квартиру. Следующие недели были похожи на тяжелое похмелье. Она помнила всё, но воспоминания стали плоскими, как фотографии. Боль ушла, осталась лишь легкая, недоуменная грусть.
Как-то раз, уже осенью, она разбирала вещи Вероники, чтобы отдать их на благотворительность. В старом блокноте она нашла последний рисунок. На нем был изображен дом. Не их квартира и не сгоревший дом в деревне. Дом Марфы Семеновны. А перед ним — две фигурки. Одна — высокая, с длинной косой. Другая — маленькая. И между их протянутыми руками танцевала не разрушительная спираль огня, а ровная, теплая, похожая на солнечный луч, свеча.
Лариса вздохнула, не понимая, почему на глаза наворачиваются слезы. Она сложила рисунок, убрала его в дальнюю папку с надписью «Старые счета» и больше никогда его не открывала.
А в старом доме на окраине села жили теперь две женские души — одна с глазами, видевшими суть вещей, и другая, с руками, умеющими гладить пламя, как ручного зверя. И ночью, если бы кто-то проходил мимо, он мог бы увидеть странное сияние в окнах — не электрическое, а живое, теплое и пульсирующее, будто в доме вместо лампочек горели десятки спокойных, послушных сердец из чистого огня.