Майское солнце медленно катилось к горизонту, окрашивая небо в нежные персиковые и сиреневые тона. Воздух в пригородном районе был густым, сладким, пропитанным ароматом цветущих черёмухи и яблонь. В такой день, двенадцатого мая, и случилось главное чудо в жизни четы Леонида и Веры Волковых — чудо, которого они ждали долгих двенадцать лет.
Они уже почти отчаялись. Двенадцать лет брака, наполненных надеждами, медицинскими заключениями, долгими курсами лечения, которые выпали на долю Веры.
Леонид, сильный и сдержанный мужчина с ясным, прямым взглядом, внешне сохранял спокойствие, но в глубине души лелеял мечту о сыне. Он даже имя давно для него придумал — Евгений. Сильное, звучное имя. Когда Вера, с бледным от волнения лицом и дрожащими руками, показала ему тест с двумя полосками, он первым делом обнял её, а вторым — твёрдо сказал: «Будет у нас Женечка».
Вера лишь улыбнулась, прижав ладонь к ещё плоскому животу. Ей было всё равно, кто родится — мальчик или девочка. Лишь бы здоровенький. Лишь бы этот хрупкий росток жизни, наконец пустивший корни в ней, вырос и окреп.
И вот он настал, тот знаменательный день. Леонид был на работе, когда его пригласили к телефону.
- Василий Дмитриевич, жену в роддом отвезли. Давно ещё, сразу после того, как я на работу ушёл… Ох, она мне, наверное, уже сына родила, а я тут в неведении полном, - сразу же побежал к начальнику Леонид.
Его начальник, суровый и практичный человек, увидев, как у подчинённого трясётся рука и как его обычно непроницаемое лицо озарила смесь ужаса и восторга, лишь махнул рукой:
- Езжай, Волков. Поздравляю. Только сменщика дождись.
Полтора часа ожидания показались Леониду вечностью. Он метался по цеху, не находя себе места, то и дело бегая к телефону, чтобы узнать – нет ли новостей из роддома, но ему отвечали коротко: «Рожает Волкова».
Наконец, сменившись, он помчался в роддом, расположенный в старой, но ухоженной части города. Здание из жёлтого кирпича с высокими окнами тонуло в зелени разросшихся клёнов. Подъехав, Леонид решил не заходить в здание, а ждать на улице, ему казалось, что там, внутри, его охватит ещё б0льшее волнение.
Четыре часа Леонид бесцельно бродил под окнами, не находя себе места. Наконец, он решился войти внутрь.
- Скажите, Вера Волкова родила? – заметно нервничая обратился он к медрегистратору.
- Сейчас узнаю… - сухо ответила пожилая женщина. – Родила, её уже в общую палату перевели.
- Можно к ней?
- Ну, что вы, мужчина? Конечно же, нет. Если хотите увидеть жену, выходите через основной вход, поворачивайте налево: четвёртое окно, первый этаж – там ваша жена.
- Спасибо вам большое! – закричал на ходу счастливый Леонид. – Сын у меня! Сын!
Медрегистратор хотела сказать, что не сын у него, а дочь, но Леонид уже подбегал к выходу.
«Четвёртое окно, первый этаж… - шептал он. – Там мой Женечка…»
Этаж хоть и был первый, но расположен высоко. Окно палаты, в которой лежала Вера, находилось почти в трёх метрах от земли. Леонид подбежал к нужному окну — и сердце его ёкнуло – сейчас он увидит своего сынишку!
- Вера! Верочка! Это я, Лёня! – что есть сил закричал он.
За стеклом, прислонившись лбом к прохладной поверхности, появилась она. Усталая, бледная, но сияющая. Увидев мужа, Вера распахнула створку.
Тёплый, цветочный воздух хлынул в палату.
— Лёнь! У нас дочка! — её голос, хрипловатый от усталости, звучал как самый прекрасный гимн. — Рыженькая, вся в тебя! Совсем крошечная, но уже так хмурится, правда, я видела её совсем недолго!
Леонид на миг застыл, опираясь ладонями о тёплый кирпич стены. До него медленно доходил смысл сказанного. Дочка? Но он же всегда о сыне мечтал…
Леонид посмотрел на лицо жены, на её огромные, полные слёз счастья глаза, и всякая досада, всякое мимолётное разочарование растаяли, унесённые майским ветерком. Он широко улыбнулся, щурясь от яркого солнца.
— Я очень хочу её увидеть, — сказал он, и голос его был непривычно тих.
— Сейчас её принесут на кормление! Всё хорошо, всё прекрасно! — Вера будто парила от счастья, забыв и о боли, и об усталости.
В этот момент из глубины палаты раздался резкий, пронзительный голос:
— Кто это окно нараспашку открыл? Совсем с ума посходили! Сквозняк новорождённым устраивать! Закрывайте немедленно!
Вера испуганно взметнула ресницами и захлопнула створку. Леонид видел, как к ней подошла женщина в белом халате и что-то строго говорила, показывая на окно. Вера кивала головой, соглашаясь. Потом она обернулась. И тогда Леонид, приложив ладони рупором к губам, через стекло, которое теперь стало барьером, громко, чтобы хоть что-то было слышно, прокричал:
— Назовём её Евгенией! Евгенией!
Вера не расслышала, только поняла по движению губ, что муж выкрикивает какое-то имя. Она пожала плечами и махнула рукой: мол, потом разберёмся. И скрылась в глубине комнаты.
Леонид остался стоять под окном, чувствуя, как по его спине бегут мурашки от переизбытка чувств. Дочь. У него есть дочь. Он — отец. Это осознание, тяжёлое и светлое, как слиток чистого золота, медленно опускалось в самую глубину его существа, наполняя теплом каждую клеточку.
Через несколько минут Вера снова появилась у окна. На этот раз на её руках, закутанный в ажурное белое одеяльце, лежала их маленькая дочка. Вера бережно поднесла её к стеклу. Леонид, приложив руку ко лбу, чтобы не слепило солнце, посмотрел наверх.
Он увидел крошечное личико, сморщенное, как осеннее яблочко, тёмно-рыжие, волосики на головке и крохотный кулачок, прижатый к щеке. В этот миг мир для Леонида Волкова перевернулся, сузился до размеров этого милого и родного личика за стеклом. Всё остальное — работа, планы, даже его мечта о сыне — отступило, растворилось. Здесь и сейчас началась новая жизнь. Его жизнь как отца.
Он не помнил, как добрался до дома. Помнил только, что заскочил в ближайший хозяйственный магазин, купил банку белой краски и тонкую кисть. Вернувшись к роддому, уже в сумерках, когда в окнах зажглись жёлтые квадраты огней, он прямо под окном Веры аккуратно, старательно, словно выводил важнейшую в жизни подпись, написал:
«Веруня! Спасибо за дочурку! Нашу Женечку!»
Утром, выглянув в окно, Вера увидела эту надпись. Сердце её сжалось от любви и счастья. «Женечка, значит?» - улыбнулась она.
«Будешь ты у нас Женечкой, — тихо сказала она спящей на руках дочери. — Хотя я всегда думала, что если будет девочка, назову Дарьей… Ничего. Лишь бы папа наш был доволен».
И почему-то в этот момент её охватило странное, щемящее чувство вины. Вины за то, что она, пройдя через столько, всё же не смогла подарить любимому мужу сына, о котором он несказанно мечтал все эти двенадцать лет.
В день выписки погода была тёплой и солнечной. Леонид, сияющий, с огромным букетом розовых роз, бережно, как хрустальную вазу, принял из рук жены конвертик с дочкой. Он заглянул в личико, увидел, как та щурится от солнца, и рассмеялся — смехом облегчения, восторга и бесконечной нежности. Казалось, он и думать забыл о каких-либо сожалениях. В его мире теперь была она — Женечка.
Женечка оказалась девочкой с характером. Она была горластой, требовательной, спала урывками, заставляя родителей вставать по ночам по многу раз. Леонид, видя осунувшееся лицо жены, взял часть ночных дежурств на себя. Он ходил на цыпочках по холодному полу, качал, пел хриплым от недосыпа голосом глупые песенки, подносил к окну, чтобы показать хныкающей дочери луну.
Утром он еле волочил ноги на работу, но в глазах у него горел радостный огонёк. Он был счастлив. После смены Леонид мчался домой, нигде не задерживаясь, потому что знал: там его ждёт самый дорогой человечек на свете.
Девочка росла, и её красота расцветала необыкновенно. Рыжие, как осенний клён, кудряшки обрамляли лицо с огромными, чистыми, как небо после дождя, голубыми глазами. На пухлых щёчках от улыбки появлялись милые ямочки, а улыбка её могла осветить даже самый хмурый день.
Женечка стала центром вселенной для родителей. Её баловали, ей прощали капризы, в неё вкладывали всю накопленную за годы ожидания любовь.
Поэтому Леонид был искренне ошарашен, когда однажды вечером, укладывая шестилетнюю Женю спать, Вера сказала тихо и серьёзно:
— Лёня, давай возьмём ещё одного ребёнка.
Он посмотрел на неё, не понимая.
— Как это – возьмём? У нас же есть дочка. Самая лучшая дочка на свете.
— Да, дочка есть. Но ты ведь всегда хотел сына. Родить своего я уже вряд ли смогу… врачи говорят, что это почти невозможно. Но мы можем помочь тому, кто нуждается в заботе и любви – какому-нибудь мальчику из детского дома.
Леонид помолчал, гладя спящую дочь по рыжим волосам.
— Я обожаю нашу девочку. Я ни на секунду не пожалел, что у нас родилась дочь, а не сын. И об усыновлении… честно, не думал.
— Я недавно смотрела передачу, — голос Веры дрогнул. — О детях. Брошенных. Их так много, Лёня. У них нет ни мамы, которая споёт перед сном, ни папы, который покатает на плечах. У меня просто сердце разрывалось на части. Мы можем спасти хотя бы одного. Дать ему семью. Дать ему будущее.
Леонид посмотрел в её глаза — большие, глубокие, полные неподдельной боли и жалости. Он вздохнул.
— Хорошо. На следующей неделе съездим в детдом. Посмотрим на детей. Если… если почувствуем, что это наш мальчик, заберём.
Детский дом встретил их длинными коридорами, у Веры сердце сжималось, Леониду тоже стало тоскливо. Они молча шли за директором, замирая от тишины, нарушаемой лишь приглушёнными голосами.
И вдруг из открытой двери игровой комнаты выскочил маленький вихрь. Мальчик лет трёх, с непослушными светлыми вихрами и огромными, как блюдца, зелёными глазами. Он, не раздумывая, бросился к Леониду, обвил ручонками его ноги и прижался, будто боясь, что его сейчас оторвут.
Сердце Леонида ёкнуло. Он подхватил на руки маленькое, худенькое тельце, почувствовав его тепло.
— Это Женя, — сказала директор с мягкой улыбкой. — Евгений. Ему три года и два месяца, недавно из дома малютки перевели. Мальчишка ласковый, к взрослым тянется невероятно, а вот с детьми – сложновато, ни с кем он так и не подружился.
Леонид и Вера переглянулись. Евгений. Имя, которое когда-то было заготовлено для сына. Сомнений не было: они нашли своего мальчика, словно сама судьба его им послала.
Оформление документов было долгим. Мальчику пришлось поменять имя: в одной семье не могли быть дочь Евгения и сын Евгений – звучало бы странно. Так Евгений превратился в Егора. Когда новые родители забирали его, он не плакал, только крепко вцепился в руку Леонида и больше не отпускал.