Воздух здесь густой и тяжёлый — не от влаги, а от тишины. Оттого, что рядом море, а не слышно ничего, кроме редких, тоскливых вздохов волны о ледяную подошву берега.
Оно лежит на боку, придавленное небом. Баркас. Когда-то его нос, высоко вздымавшийся над рябью, резал ветер и солёные брызги. Теперь он впился в мерзлую землю, в чахлую, прошитую снегом траву, как щека больного — в жесткую подушку. Его ребра шпангоутов проступают сквозь кожу обшивки, облупленную и шершавую, как старая кора. Краска сошла чешуёй, обнажив седое, прогнившее дерево.
Но самое жуткое — его глаза. Лобовое стекло, что было чистым, зорким взглядом, впечатанным в горизонт, наглухо зашито фанерой. Грубый, кривой щит, прибитый отчаянием или равнодушием. Он не просто закрыт — он ослеплён. Ему больше некуда смотреть. Только в сырую землю под боком, в это забытое богом поле у края света.
Одиночество здесь не тишина. Оно — шелест последних сухих травинок под ветром. Оно — тихий скрип фанеры на месте стекла. Оно — память о дрожи мотора, давно замолкшего и остывшего, ставшего просто грудой железа в утробе корпуса.
Море — в двух шагах. Оно дышит, живёт, переливается свинцовой чешуёй. Но между ним и баркасом — целая вечность. Вечность льда, скошенного, как время; вечность ржавых болтов и паутины в углах. Он больше не часть той стихии. Он — её воспоминание. Призрак лета, застывший на ледяном берегу.
И только ветер, пробираясь сквозь щели, гудит в пустоте его корпуса низкой, одинокой нотой — похоронный марш по непройденным милям.