Она родилась на изломе апреля, под вой метели, которую мама потом вспоминала как предзнаменование.
«Ты вышла боком, Настя, — говорила она, затягиваясь сигаретой.
— Чуть меня на тот свет не отправила. Полгода потом ходила как разбитая». Анастасия с детства знала: её появление на свет — первая, самая главная ошибка. Она была долгом, который нужно было отдавать каждый день своей безупречностью.
Потом пришла сестра Лена, младшая, солнечная, своевольная. И когда Лена била соседского мальчика лопаткой,
Мама смотрела на Настю: «Ты же старшая. Почему не уследила?»
Вина была липкой, бесцветной субстанцией, заполнявшей пространство вокруг неё. Она была виновата, что папа ушёл, — слишком шумно играла. Виновата, что у мамы поднялось давление, — принесла из школы тройку. Её «прости» было первым словом утром и последним — вечером.
Взрослая жизнь Насти стала идеальным продолжением детства. Она вышла замуж за Артёма, который любил порядок. Буквально. Порядок в шкафах, на полках, в мыслях. Каждая чашка не на своём месте, пылинка на телевизоре, чуть пересоленный суп — были не ошибками, а преступлениями против мироздания.
«Настя, ну как можно быть такой бестолковой?»
— его голос, ровный и холодный, резал тишину ужина. Она не спорила. Она плакала тихо, стоя у раковины, смотря, как вода смывает пену с тарелки её вины. Она была плохой хозяйкой. Факт, не требующий доказательств.
На работе её звали «нашим солнышком».
Она улыбалась, кивала, брала сверхурочные.
Когда начальник клал ей на стол папку коллеги, говоря: «Ты ж у нас самая ответственная», она чувствовала прилив странной гордости. Она была хорошей девочкой. Хорошие девочки не отказывают. Они спасают, тянут, покрывают чужие провалы своей усталостью. Её стол был островком порядка в хаосе её жизни. Здесь её вина превращалась в ценность.
Дом был другим. Двое детей — Саша (7) и Маша (5) — были живыми, шумными, требовательными вихрями. Они не знали про её вину.
Они знали про маму, которая утром целует, днём кричит «ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ГОВОРЮ!»,
вечером рыдает в подушку, а ночью заглядывает в детскую с новыми игрушками и печальными глазами. «Мамочка, ты не сердишься больше?» — спрашивала Маша, прижимая к себе куклу. «Нет, солнышко, прости меня, прости», — шептала Настя, ненавидя себя.
Цикл был чёток, как кардиограмма нездорового сердца: накопление напряжения (разбросанные носки + забытый доклад + колкость Артёма) → взрыв (сорванный голос, хлопнутая дверь, детские слёзы) → раскаяние (муки совести, ощущение себя чудовищем) → искупление (мороженое, мультики до поздна, новая машинка). И снова.
Дети начали жить по этим приливам и отливам материнского горя. Саша, чуткий, как барометр, спрашивал утром: «Мама, ты сегодня хорошая?» Он уже знал: есть «хорошая мама» — уставшая, но ласковая, и «плохая» — с острым голосом и пустыми глазами.
Маша начала заикаться, когда волновалась. Педиатр разводил руками.
Невролог выписывал глицин. Артём говорил: «Они просто избалованные. Ты их разбаловала своим непоследовательным воспитанием». И она верила. Конечно, она.
Ловушка захлопнулась. Она была виновата перед всеми: перед мамой за своё рождение, перед мужем за беспорядок, перед начальством за недостаточное усердие, перед детьми за то, что она — плохая мать. Её жизнь была домом из тончайшего стекла, который она должна была нести на себе, боясь пошевелиться, чтобы не треснуло. А окружающие только подкладывали новый груз.
Перелом случился в обычный четверг. Маша, рисуя в детском саду семью, изобразила себя маленькой, плачущей фигуркой. А над всеми — огромная, красная, с глазами-точками мама. «Это мама, когда у неё болит голова», — объяснила она воспитателю. Эти слова, переданные Насте с жалостливым взглядом, ударили в самое нутро.
Она не плакала. Она села на кухонный пол, в тот самый угол, где обычно тихо рыдала, и просто сидела. Стеклянный дом внутри дрогнул и дал первую, решающую трещину.
В этот вечер она не стала убирать разбросанные Артёмом носки. Он, привыкший к её немедленной реакции, ждал. Но она молча читала детям книгу, обняв их за плечи. «Настя, носки», — повторил он. Она подняла на него глаза. Не виноватые, не испуганные. Просто усталые. И твёрдые.
«Убери сам, — тихо сказала она. — Я не твоя уборщица. Я твоя жена».
Тишина повисла густая, как желе. Дети замерли. Артём открыл рот, но не нашёл, что сказать. Впервые за десять лет он увидел не «хорошую девочку» Настю, а женщину. Уставшую, израненную, но стоящую на своём. Стеклянный дом не рухнул. Он просто перестал быть её ношей. Она вышла из него.