Тишина пришла не вдруг. Она подкрадывалась, как туман, съедающий звуки с краёв. Сначала я заметила это на своих черновиках. Рифмы, которые прежде складывались сами, как падающие монетки, теперь висели в сознании беспомощными обрывками. «Любовь — кровь… морковь?» — строчка корчилась на пергаменте, бессмысленная и плоская. Потом перестал петь старый водовоз, таская вёдра во дворце. Он лишь беззвучно шевелил губами, а в глазах его было смущение, будто он забыл, как дышать.
В Басендии забывали песни. Поэты на площадях молчали, уставившись в пустые свитки. Фокусники на ярмарках жонглировали в гробовой тишине — их искрящиеся иллюзии потухли. Маги жаловались, что формулы рассыпаются в уме, как песок сквозь пальцы. Сила нарратива, сама ткань, из которой плелись заклинания и легенды, иссякала. Мир терял не магию, а метафору. Смысл.
Люциан, лишенный нашей телепатической связи, был вынужден выслушивать доклады лично. Они становились всё бессвязнее. Канцлер, тыча пальцем в карту, мычал что-то о «больших волнах там, где суша» и «горячем снеге». Язык, самый базовый инструмент понимания, разлагался.
Паника, тихая и липкая, охватила столицу. И тогда к Белой Башне, к месту того самого взрыва, начали стекаться они. Не как враги, а как терпящие бедствие.
Мы увидели их с балкона: остатки «Хранителей Сюжета» в своих потрёпанных театральных мантиях, их лица больше не светились фанатизмом, а были искажены ужасом немоты. Рядом — несколько Гармоников, тех самых ледяных сирен, но их совершенные формы колебались, как мираж, а из горловых щелей исходил лишь прерывистый, жалобный шипящий звук. Примчались гонцы от эльфов Лунной Росы — они не могли передать послание песней, как обычно, и вручили нам свиток, на котором дрожащей рукой было выведено: «Древо Слёз… засыхает. Память утекает в песок». Даже тень разбуженного и вновь усыплённого Титана чувствовалась — глухие, ноющие вибрации в камне, больше не несущие гнева, а лишь бесконечную, всепоглощающую пустоту.
Совет превратился в Вавилонскую башню в миниатюре. Все говорили, но никто не мог понять. Пока в центр зала не вышел самый древний из архивариусов, тот, что был больше похож на пыльный фолиант с глазами. Он не говорил. Он показал. Прикоснувшись ко лбу мне и Люциану, он открыл нам видение.
Мы увидели не историю, а диагноз. Ткань реальности, прошитую бесчисленными нитями магии за тысячелетия. Нити были прекрасны, но их было слишком много. Они растягивали, истончали основу. А наш взрыв — тот самый, цветной и нелепый — стал последней точкой напряжения. Наша спонтанная телепатия была не причиной, а симптомом — трещиной, через которую хлынуло осознание болезни. Магия, как неумеренно используемое лекарство, отравляла мир. Она вытесняла саму реальность, подменяя её символами и заклинаниями. Чтобы ткань не разорвалась окончательно, нити надо было аккуратно распустить. Всю магию. Навсегда.
И здесь прозвучало предложение, ставшее приговором. Нас, Люциана и Алису, предлагали сделать «Якорем». Наша связь, рождённая в момент надлома, была уникальна. Она вплетена в саму суть кризиса. Мы могли добровольно растворить её — и вместе с ней, как катализатор, всю остальную магию — в основе мироздания. Это не уничтожило бы чудеса с грохотом, а позволило им тихо угаснуть, как рассвет гасит звёзды, стабилизировав реальность. Цена? Наша связь. И… память о магии. Мы должны были стать живым ритуалом, жертвуя самым сокровенным — нашим чудом, нашей тайной вселенной вдвоём — ради спасения вселенной общей. Весь наш путь, от театральной постановки до усыпления Титана, был подготовкой, закалкой духа для этой последней, немыслимой жертвы.
Мы уединились в нашей комнате на крыше. Теперь там не было шепота мыслей, только свист настоящего ветра.
— Это похоже на самую плохую драматургию, — сказала я, глядя на город, погружавшийся в беззвучные сумерки. — Трагедия в чистом виде. Герои жертвуют собой. Банально.
— Но работает, — ответил он, стоя спиной ко мне, его плечи были напряжены. — Все их сложные планы, интриги… а решение всегда самое простое и самое тяжелое. Это даже не выбор, Алиса. Это долг.
Я подошла и обняла его сзади, прижавшись щекой к его спине. Не нужно было телепатии, чтобы чувствовать его боль. Она была в жёсткости мышц, в прерывистом дыхании. «Мы теряем последнее чудо», — сказала я. «Мы теряем способ слышать друг друга без слов. То, что делало нас «нами» в самом начале».
Он повернулся и взял мое лицо в ладони. Его глаза, серые и усталые, смотрели прямо в мои. — Мы не теряем «нас». Мы теряем инструмент. Как музыкант теряет волшебную скрипку, но не забывает мелодию. Мелодия остаётся. Здесь. — Он приложил руку к своему сердцу, затем — к моему.
Решение было принято.
Белая Башня. Место нашего первого «диалога». Теперь здесь, на площади, вымощенной камнями, которые помнили блестки и зелёные усы, собрались представители всех рас. Молча. Они не могли петь, не могли произносить заклинаний. Они могли только смотреть. Быть свидетелями.
Мы стояли в самом центре, на едва заметном выщербленном пятне — след того взрыва. Люциан держал мою руку. И между нами, впервые за долгое время, вспыхнула наша связь. Не такая, как раньше — яркая и громкая. А тихая, тёплая, прощальная. Последний свет угасающего костра.
«Страшно?» — его мысль, легкая, как прикосновение мотылька.
«Ужасно, — мыслю я в ответ, сжимая его пальцы изо всех сил. — Как плохая концовка в третьесортной пьесе. Предсказуемая и слезливая».
«Тогда давай напишем свою. Не о конце магии. О начале чего-то нового».
Мы посмотрели друг на друга. И начали рассказывать. Не мысленно. Вслух. Настоящими, хрупкими, такими громкими в этой тишине голосами.
— Когда-то я писала пьесу о драконе с изжогой, — начала я, и голос мой дрогнул.
— А я в это время думал о налогах на волшебные бобы, — подхватил он, уголок его рта дрогнул.
— Потом был взрыв. Не огненный, а… радужный.
— И зелёные усы. Боги, как я их ненавидел.
— Ты подумал, что я похожа на испуганную сороку.
— А ты услышала это. И сказала, что это интерференция.
Мы говорили. О завтраках с его ворчанием и моими плохими рифмами. О дворцовом коте, которого он тайком кормил копчёной рыбой. О крыше и о молчании, которое было громче любых слов. О «Гримёрной» и наших ужасных импровизациях. О ледяной песне сирен и нашем дисгармоничном дуэте, который был прекраснее любой гармонии. О боли разлуки в горах, когда мы держались за паутинку ощущений. О Песне, которая усыпила Титана и забрала нашу связь, чтобы подарить тишину.
Мы рассказывали нашу историю. Каждую смешную, неловкую, страшную, нежную деталь. Каждое слово было каплей нашей общей жизни, любви, которая родилась не благодаря магии, а вопреки всем её искажениям, просто потому что мы — это мы.
И по мере рассказа происходило чудо. Не магическое. Настоящее. Наша связь, светившаяся между нами, начала не рваться, а переплавляться. Она струилась из наших соединённых рук, не в никуда, а в камень под ногами, в воздух, в сердца замерших зрителей. Мы чувствовали, как что-то уходит. Небольшая дрожь в пальцах — и исчезает последний отголосок телепатии. Лёгкий ветерок в волосах — и магия воздуха, изученная в Академии, растворяется, как дым. Глубокий вздох — и чувство рун, дарованное гномами, угасает.
Но с каждым ушедшим заклинанием мир вокруг наполнялся звуками. Настоящими. Возвращалось пение птицы где-то на карнизе Башни — живое, не идеальное, переливающееся трелями. Шелест знамён на ветру, который теперь был просто ветром, а не посланником. Где-то внизу, в городе, раздался первый за много дней чистый, беззаботный детский смех. Языки постепенно распутывались — слышался сначала шёпот, потом робкие слова, потом полнозвучный голос эльфийского посла: «Древо… оно просто спит. Не сохнет. Спит».
Мы платили за мир не забвением, а преображением. Не стирали магию, а возвращали миру его первоначальную, немузыкальную, нерифмованную, но бесконечно богатую партитуру — партитуру самой жизни.
Рассказ подошёл к концу. Мы стояли, просто стояли, держась за руки. Последняя, тончайшая нить нашего общего сознания натянулась… и тихо лопнула. Не со щелчком, а с ощущением, будто тесная, знакомая комната вдруг наполнилась свежим воздухом и стала больше.
Тишины не было. Была обычная, живая, наполненная случайными звуками жизнь. И в этой жизни я чувствовала только тёплую, крепкую, настоящую руку Люциана в моей. Больше ничего. Ни единого эха в голове. Только мои мысли. И его голос, настоящий, живой, без каких-либо помех, тихо сказал:
— Концовка… неплоха. Но немного скомкана. Мне кажется, стоит добавить эпилог.
Сердце ёкнуло. Я подняла на него глаза. — Какой?
Он улыбнулся. По-настоящему. Без самоиронии, без усталости. Просто улыбнулся. — Например, такой: «И они жили. Спорили о налогах и рифмах. Писали пьесы, которые теперь были просто пьесами. Иногда вспоминали про дракона с изжогой и смеялись. И каждое утро начинали с совместного завтрака. Потому что самая великая магия — не в гримуарах, а в умении вместе перевернуть страницу и начать новую главу. Самую первую. Без всяких заклинаний».
И он обнял меня. В этом объятии не было магических искр, трепета телепатического резонанса. Было тепло его тела, надёжность его рук, запах его кожи, смешанный с запахом морского ветра, доносившегося сюда, в самое сердце континента. Было доверие. И был целый мир, который мы спасли. Не как регент и ведьма, не как два полюса магического феномена. А просто как Люциан и Алиса. Двое людей, нашедших друг друга в самом эпицентре хаоса и решивших остаться вместе, когда хаос закончился.
Он отпустил меня, взял за руку и повёл сквозь расступающуюся, молчаливо кланяющуюся толпу — бывших врагов, бывших союзников, просто людей. Мы шли по оживающему городу, где теперь слышались голоса, смех, спор, музыка простой уличной дудки.
Я сунула руку в карман платья. Там лежала смятая рукопись. Я вытащила её. На титульном листе больше не было пометок о жанрах или соавторах. Там твёрдым, человеческим почерком, было выведено:
«Наша история.
Рассказана и прожита.
Авторы: Алиса и Люциан.
Жизнь продолжается.»
Он посмотрел на надпись, потом на меня. И сказал уже вслух, для всех и ни для кого, кроме нас двоих:
— Что ж, мисс Блекторн. Похоже, у нас с вами есть материал для следующей пьесы. Совершенно немагической. Готовы к совместной работе?
— Готова, ваша светлость, — ответила я, чувствуя, как на губах рождается улыбка, такая же простая и настоящая, как всё вокруг. — Но только после завтрака.
И под чистым, без магического отсвета, солнцем новой эры мы пошли домой. Не в сказку. В жизнь. Которая, как выяснилось, и есть самое большое чудо.
Конец...