Их жизнь после свадьбы началась не с порога собственного гнездышка, как они мечтали, а с коридора просторной, но абсолютно чужой трёхкомнатной квартиры, где в каждой вещи, в каждом запахе — ванильном освежителе воздуха и лекарственном бальзаме — жило неукротимое, всепроникающее присутствие Елены Григорьевны.
Молодые переехали к свекрови, а до этого жили на съёмной квартире, тесной, зато своей, где могли дурачиться ночью на кухне и не бояться косого взгляда; они копили деньги на первоначальный взнос по ипотеке, отказывая себе в отпуске у моря и в хорошем вине по пятницам, складывая каждую тысячу в ящик мечты, который, казалось, вот-вот наполнится до краёв.
Но мать Юры, Елена Григорьевна, всё упрекала, её голос, тонкий и настойчивый, как лезвие бритвы, впивался в их решимость: «Что вы так, по копеечке, будете копить долго-о-о… Зачем зря тратиться на чужого дядю, ведь львиную долю доходов теряете, просто на ветер!»
«Но где им в таком случае жить?» — почти физически ощущалось это невысказанное, витающее в воздухе напряжение. Родители Маши в другом городе, рады бы принять их, открыть объятия, но у молодых уже тут, в этом шумном мегаполисе, жизнь налажена: работа, друзья, надежды.
Впрочем, их не сильно и напрягал съём жилья — они были молоды и влюблены, а потому спокойно, методично, словно отмеряя время до счастливого финала, копили на свою квартиру. Но Елена Григорьевна всё капала молодым на мозги, её фразы, словно кислотные капли, разъедали их спокойствие, пока в конце концов сын не выдержал, не взорвался, отбросив вежливость.
«Мам, мы копим на первый взнос! — выпалил он, его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Ты нам что, на улице предлагаешь жить?» Мать спустила свои очки, в строгой оправе, на кончик носа и какое-то время задумчиво, почти по-следственной, рассматривала сына, а потом сказала, выдохнув, будто делая величайшее одолжение: «Если у тебя с Машей всё серьёзно, конечно… то можете после свадьбы переезжать ко мне. Поживёте у меня. Так уж и быть.» Она помолчала, давая им осознать щедрость жеста. «Мне хоть спокойнее будет, что ваши деньги не вылетают в трубу. А то смотрю на вас — сердце кровью обливается.»
А молодые уже давно, тайком, с восторгом первооткрывателей, присмотрели квартиру в новостройке на окраине, с огромным окном в гостиной, куда, как они верили, будет заглядывать солнце; планировали покупать сразу после свадьбы, это был их секретный, самый сладкий план. И тут свекровь предложила пожить у неё, что звучало на первый взгляд заманчиво, лучистым шансом. Хотя Елена Григорьевна всегда, на каждом углу, отмечала, что рада тому, что сын от неё уехал и она, наконец, для себя поживёт, тем не менее была готова «потесниться» ради, как она говорила, «благого дела».
Квартиру, которую хотели приобрести молодые, сдача дома была запланирована только на осень. То есть если сейчас купят — а они уже почти собрали нужную сумму, — то ещё целых полгода нужно будет где-то жить, и эти полгода можно провести под крышей свекрови. Квартира будет без отделки, то есть нужно делать ремонт, мебель и всё остальное покупать — колоссальные расходы. Как раз на сэкономленные от аренды деньги это всё можно сделать куда комфортнее для их и без того напряжённого бюджета. В итоге, после долгих ночных шёпотов в своей съёмной однушке, так и поступили.
И вот, после свадьбы, поселились у свекрови и, ликуя, сразу же, в первую же неделю, подписали договор и купили ту самую квартиру. Казалось, что до мечты, до их общего будущего, всего один шаг, полгода — не срок. «Спасибо, дорогая свекровь,» — сказала тогда Маша, и её слова повисли в воздухе, не встретив ответной улыбки. А через неделю, за утренним кофе, Елена Григорьевна, невозмутимо намазывая масло на хлеб, поинтересовалась, чётко выговаривая каждый слог: «А сколько, детки, вы будете мне платить за проживание? У меня, знаете ли, расходы.»
Молодые обалдели, замолчали, и только хруст тоста в её руках разрывал эту ледяную тишину. Потом Юра, с трудом сглотнув ком в горле, проговорил: «Мам, мы думали… ты бесплатно… чтоб мы быстрее…» А та в ответ заявила, отрезая, её глаза за стёклами очков стали холодными: «Я думала, вы понимаете. Я себя ущемляю, пространство делю. То есть подразумевается — должны платить. Аренду же чужим людям платили! Чем мать хуже? Я ведь не требую полную сумму, которую вы могли терять, живя непонятно где!» И, помедлив, добавила уже с фальшивой, но непробиваемой жалостью: «Поймите, мне накладно за троих коммунальные услуги оплачивать.»
«Так мы хотели всю коммуналку взять на себя!» — вырвалось у сына. Они с Машей действительно это обсудили, собирались честно оплачивать все квитанции, но мать лишь махнула рукой: «Всё равно это как-то несерьёзно. Два взрослых человека, оба работают, живут у меня…» В общем, после мучительных торгов, сошлись на том, что помимо полной оплаты коммуналки, матери будут платить ещё пятнадцать тысяч.
«Она сама будет платить, — уточнила Елена Григорьевна.» Это стало горькой и неожиданной пилюлей для молодых, но делать нечего — пришлось согласиться. Свекровь невозмутимо, как бухгалтер, заявляла, что ничего такого, им всё равно гораздо выгоднее жить у неё, чем на стороне.
И стали жить. Вначале — более-менее терпимо, через силу соблюдая вежливое перемирие. Потом свекровь начало ВСЁ раздражать. Каждую мелочь. Телевизор они смотрят — ей мешает, даже если звук приглушён до шёпота. Они просто ходят по квартире — «под ногами путаются». Душ и туалет занят, когда ей «приспичит» — это слово она употребляла с особым, брезгливым шипением. В холодильнике мало места для её любимого творога и варенья. «Мне приходится искать свои продукты!» — кричала она, хотя невестка ей говорила, почти умоляюще: «Я всё, что вам нужно, положу на видное место, просто скажите!» Но Елене Григорьевне хотелось, чтобы всё было так, как было до них, и потому всё было не так — всегда, постоянно, невыносимо.
Потом, словно почувствовав слабину, Елена Григорьевна стала просить, а точнее, требовать, чтобы дети закупались продуктами сразу и на неё. «Они же ВСЁ равно по магазинам ходят, им не сложно!» — заявляла она, и её тон не оставлял пространства для возражения. Свекровь давала список, выведенный каллиграфическим, тщательным почерком на клочке блокнота — что ей нужно купить, причём исключительно определённых марок и в конкретной упаковке.
При этом денег она не давала, ни копейки, делая вид, что это само собой разумеется. Как-то раз, когда Юры не было дома, Маша, собрав всю свою храбрость, каплю за каплей накопленную за месяцы молчания, попыталась аккуратно спросить об этом, на что гримаса недовольства исказила лицо свекрови, и она заявила, что они и так ей должны, что это — ей небольшая, просто смешная компенсация за «неудобство совместного проживания».
Но по факту выходило, что всю свою продуктовую корзину, все свои маленькие, но такие дорогие причуды, она полностью, без зазрения совести, переложила на молодых. Сама в магазин не ходила принципиально, а питалась за их счёт, причём с аппетитом, который мало соответствовал её хрупкому виду. Хоть по кухне, надо отдать ей должное, и не было явных разногласий: готовить свекровь не любила, считая это унизительной рутиной, поэтому её вполне устраивало, что невестка, возвращаясь после работы, готовит на всю семью и хозяйку заодно кормит.
«Не трудно же, что там — худая пожилая женщина съест? Как птичка,» — успокаивала себя Маша, накладывая Елене Григорьевне самую большую порцию салата, потому что та любила, когда «овощей много, а мяса чуть-чуть для аромата». Но через четыре месяца совместной жизни Маше начало казаться, что эта «птичка» разъелась по бокам именно на чужих, на их с Юрой, кровно заработанных харчах.
Молодые люди уже отчётливо понимали, что со свекровью копить не так уж и выгодно, как им пророчили вначале: эти ежемесячные пятнадцать тысяч, оплата всей коммуналки, а теперь ещё и полное продовольственное обеспечение хозяйки съедали львиную долю той самой «экономии». Но так как вот-вот, буквально со дня на день, должны были, наконец, выдать ключи от их долгожданной квартиры, уезжать снимать что-то другое не было ни малейшего смысла.
Юра, стиснув зубы, решил приложить все усилия, чтобы побольше заработать и компенсировать эти траты, стал часто, почти каждую неделю, ездить в командировки, оставляя жену наедине с монстром в образе матери. А жена в это время, в эти бесконечные, тягучие вечера, чувствовала себя как в осаде: Елена Григорьевна не переставала к ней придираться по любому, даже самому ничтожному поводу.
А тут, словно в насмешку, судьба подкинула новое испытание: в строительной компании, где они купили квартиру, внезапно и без объяснений сдвинули сроки выдачи ключей. В подъезде, в котором находилась их новостройка, шли какие-то проверки, что-то не сдали, не подписали — молодые тонули в трясине неопределённости и ждали новостей, которые всё не приходили. И именно в этот момент, почуяв их слабость и растерянность, свекровь расправила крылья и начала измываться уже вовсю, без тени былой сдержанности, будто мстя им за свою же «щедрость».
В очередной раз, когда Юра был в командировке, его уставшая жена получила от свекрови внушительный список продуктов и должна была, как послушная курьер, купить это всё в магазине по дороге домой. Маша в тот день задержалась на работе, голова гудела от отчётов, и в спешке, под мерцающими люминесцентными лампами супермаркета, она машинально кидала всё в тележку, её пальцы онемели от холода и усталости.
А свекровь, Елена Григорьевна, всегда, с подозрительной тщательностью инспектора, проверяла, что купили, выгружая пакеты на кухонный стол и сверяясь со своим списком. И не дай бог, если чего-то не было в магазине! «Петровна с рынка всегда всё привозит, тебе просто лень было искать или решила на мне сэкономить?» — её голос становился ледяным. Естественно, невестке было в тысячу раз проще купить абсолютно всё, даже через силу таская тяжеленные пакеты, чем выслушивать эти бесконечные, унизительные претензии.
Но в этот злополучный вечер из-за смертельной спешки и выжатого, как лимон, состояния она перепутала и вместо обычного, «правильного» йогурта с жирностью 3,2%, купила обезжиренный, с каким-то зелёным листиком на упаковке. «Это что такое?» — свекровь смотрела не на несчастную баночку, а прямо в душу Маше, её взгляд был полон немого, но красноречивого ужаса и разочарования. Она, конечно, заметила подмену мгновенно, едва извлекла йогурт из пакета, и начала скандалить, даже не сняв пальто.
«Я только приехала от подруги, где гостила несколько дней, даже чемодан не успела распаковать! Устала с дороги, хотела свой любимый йогурт съесть на ночь, а тут такое!» Маша выслушивала целую лекцию о «бесполезных обезжиренных йогуртах, которые только вред организму приносят», дескать, это всё лишь реклама и маркетинг для доверчивых покупателей. «Почитай, что в интернете пишут! Угробить меня решила?»
Маша, стоя посреди кухни в пальто, пыталась оправдаться, бормотала что-то о спешке и одинаковых упаковках, но это было бесполезно — когда весь мир ополчается против свекрови, аргументы не работают. «Если бы не моя бдительность, давно бы меня уже угробили!» — пафосно воскликнула Елена Григорьевна и потребовала, чтобы невестка немедленно, сию секунду, пошла обратно в магазин и купила «то, что нужно».
И тут в Маше что-то щёлкнуло, перегорело, та тончайшая нить терпения, что держалась все эти месяцы. Она отказалась. Спокойно, но твёрдо.
Тогда свекровь сказала: «Сама пей свой йогурт. Вот и увидишь, какой он вредный. Только далеко от туалета не отходи. А лучше прямо там и ночуй на коврике, как собака. Будет тебе уроком,» — эти слова, жёсткие и чужие, вырвались из неё сами, прежде чем она успела их обдумать.
Елена Григорьевна, демонстративно, со всей силы, кинула на пол в туалете, прямо к унитазу, тот самый вязаный коврик из прихожей. «Вот! Как собака!» — прошипела она. И ей, фыркая от негодования, пришлось самой, в десять вечера, идти в ночной магазин за «правильным» йогуртом. Маша же, не в силах больше терпеть этот цирк, просто ушла из дома, захлопнув дверь, думала только об одном: «Скорее бы ключи. Скоро ли?»
Она и не догадывалась в тот момент, как жизнь, эта насмешливая ирония судьбы, преподаст урок уже не ей, а самой свекрови. Потому что Елена Григорьевна, купив свой вожделенный йогурт, тоже сделала это в спешке и в пылу праведного гнева не посмотрела на срок годности. Но ей же можно — это не то, что на других наезжать! У неё и в мыслях не было, что второй раз подряд что-то может пойти не так.
Довольная собой, торжествующая, она пришла домой, хлопнула дверью, и, не обнаружив в квартире ни души, не стала переживать по этому поводу. «Никуда не денется, — подумала она с холодным презрением. — Утром приползёт, прощения просить». Елена Григорьевна спокойно, с чувством выполненного долга, поужинала тем, что приготовила наглая невестка, а перед сном, наслаждаясь своей победой, выпила тот самый, «правильный» йогурт, купленный собственноручно. Она легла в постель, и уже через полчаса у неё случилось не просто расстройство желудка, а настоящая, бурлящая катастрофа. Она пулей полетела в туалет, потом, обессиленная, легла, и снова, и снова её прихватывало.
Сначала, скрючившись от боли, она решила, что это всё невестка, проклинает её, наверное, мысленно, злой взгляд наслал порчу. Но потом, когда мир сузился до размеров холодной кафельной комнатки, до неё стало доходить: что-то не то с йогуртом. Обессиленной рукой она полезла в мусорное ведро, выудила пустую баночку и при тусклом свете лампочки разглядела мелкие, но чёткие цифры: срок годности истёк три дня назад. Точно, просроченный. Но даже в этот момент, сквозь волны тошноты, в её голове засела мысль: «Всё равно виновата невестка! Злой язык наверное пожелала мне из туалета не вылазить!»
А когда свекровь в очередной раз, уже шатаясь, поплелась в уборную, она заметила свой чемодан, аккуратно поставленный у стены, но не было ни сил, ни времени с ним разбираться — у неё бушевала настоящая революция в желудочно-кишечном тракте. Со злости, с бессильной яростью, она с силой хлопнула дверью туалета, и чемодан, подскочив от удара, упал вперёд, намертво заблокировав её внутри. «Проклятый!» — простонала она, вспомнив, как демонстративно кинула коврик прямо к унитазу — вот он, предусмотрительно, так ей и пригодился, хоть ноги не мёрзли.
Полночи она не спала, мучаясь и прислушиваясь к каждому шороху в квартире. А потом, уже к утру, и рада бы была уснуть, но неудобно, да и страх грыз: не вернулась ли Маша? Не верилось, что та на всю ночь ушла, раньше такого не случалось. Но, видно, всё бывает впервые, и Елене Григорьевне в эту ночь категорически не повезло. Правда, в своём кривом зеркале реальности она не считала себя виноватой — это Маша, хитрая и безответственная, решила воспользоваться отсутствием мужа и куда-то «петлять».
Так до самого утра, бледная и разбитая, она и просидела в своём каменном мешке, а никто её оттуда не вызволял. Потом, когда стало совсем невмоготу, она пробовала слабо докричаться до соседей через стену, но быстро передумала: как они помогут? Дверь будут вламываться, а потом что? К ремонту она не готова, разве что расходы на сына переложить… но у него свой ремонт на носу, вряд ли он оценит такую «практичность». «Пересижу, — решила она со смиренной злостью. — Дождусь, когда эта стерва с работы придёт».
Думала, Маша появится к вечеру и освободит её. Но Маша не пришла. Пришлось сидеть дальше, в обществе чистящих средств и своего бурчащего нутра. Хорошо хоть, что старые книги какие-то, ещё сын в юности тут складировал, валялись на полке — не очень скучно было. Она, изучая потрёпанный учебник по основам термодинамики и думая о жизни, злилась всё сильнее: как на зло, и на работе её искать не будут — она до конца недели в официальном отпуске, и тревогу бить некому.
А Маша в тот вечер, после скандала, не раздумывая, ушла к подруге. Решила пожить у неё, пока не вернётся муж. Поведение свекрови перешло все границы, было откровенно хамским, и она больше не хотела это терпеть. «Только и название, что живём у неё бесплатно, — думала она, засыпая на чужом, но спокойном диване, — а на самом деле она сама у нас на шее сидит и палочкой командует».
Юра приехал из командировки только через два дня. Истово верующую в собственную непогрешимость мать он обнаружил… в туалете. И очень удивился, увидев её бледное, осунувшееся лицо, выглянувшее из-за приоткрытой двери. Сын был в курсе истории с йогуртом — Маша всё рассказала по телефону, — и он полностью согласился с женой, что мать неправа. Хотел ей всё высказать при встрече, но когда пару раз не дозвонился, не стал налегать — думал, она, как обычно, обижается и дуется. В мыслях даже не было, что что-то могло случиться. «Не паниковать же из-за каждой её обиды,» — решил он.
«А если бы меня инфаркт хватил?! — возмущалась мать, едва оказавшись на свободе, пахнущая хлоркой и несчастьем. — Так бы и лежала тут, никем не найденная, никому не нужная!» Она тут же принялась обвинять сына в чёрной неблагодарности, в том, что он совсем за неё не переживает, а тем временем его жена «непонятно где шляется двое суток». Но Юра, впервые за долгое время, с ней не согласился. «С таким отношением, мама, вообще скоро не будет с тобой общаться, — сказал он твёрдо. — Маша ни в чём не виновата. Тем более в том, что ты тут ночевала. Это твой йогурт, и твоя спешка».
Потом, видя её окаменевшее от неожиданности лицо, он вынес приговор: «Мы с женой лучше квартиру на месяц снимем. Ключи от нашей уже на руках. Быстро сделаем там черновой ремонт и переедем. Потому что с тобой жить невозможно. И дело не в деньгах. В твоём характере».
Свекровь, оглушённая и притихшая, сказала, что не будет больше их трогать, пусть уж доживут до окончания ремонта здесь. Она, кажется, впервые за много лет поняла, что переборщила, сдирая с них три шкуры, и даже пробормотала что-то вроде извинения, хотя всей душой ненавидела это делать. После этого унизительного случая Елена Григорьевна больше не наезжала, не капала на мозги, вела себя тихо и скромно, будто шёлковая, — её теперь обуял новый страх, что сын и вправду перестанет с ней общаться. А кто ей ещё будет помогать в старости?
Но на невестку в душе она по-прежнему злилась, считала её колдуньей и ведьмой: иначе как так могло случиться, что она, почтенная женщина, вместо наглой девчонки осталась ночевать в санузле, да ещё на двое суток? Про бумеранг судьбы, про то, что ей вернулась та самая гадость, которую она хотела учинить Маше, она не догадывалась. Куда проще было объяснять всё злым языком невестки. Но хорошо, что жизнь, хоть и таким жестоким и унизительным способом, всё-таки хоть чему-то её научила.