Запах жареного лука и свежего укропа всегда был для Елены Викторовны запахом дома. Она стояла у плиты, помешивая суп для маленького внука, когда на кухню вошла Алиса. Невестка была в шелковом халате, с чашкой кофе в руках и тем выражением лица, которое Елена уже научилась расшифровывать как «сейчас будет больно».
— Елена Викторовна, я же просила: никаких зажарок. Павлику это вредно. Вы со своими советскими привычками только портите ребенку желудок.
— Алиса, ну это же капелька масла, для вкуса... Мы так Пашу вырастили...
Алиса поставила чашку на стол с резким стуком.
— Запомните раз и навсегда: вы мне не мама. Своего сына вы вырастили — и посмотрите, какой он мягкотелый. В воспитание моего ребенка не лезьте. В моем доме будут мои правила.
— В твоем доме? — Елена Викторовна замерла с половником в руке. — Алиса, эта квартира оформлена на меня. Я пустила вас сюда, чтобы вы не скитались по съемным углам.
Алиса усмехнулась, и в её глазах Елена увидела холодную, расчетливую ненависть.
— Юридически — да. А фактически — вы здесь приживалка, которая мешает молодой семье. Суп этот себе оставьте.
Она подошла к плите, взяла кастрюлю и одним резким движением вылила всё содержимое в раковину. Пар ударил Елене в лицо, а вместе с ним — осознание, что её статус в этой семье обнулился.
— Мам, Алиса права, — Павел зашел на кухню, не глядя матери в глаза. — Нам нужно здоровое питание. И вообще... мы тут решили детскую расширять. Тебе придется переехать в маленькую комнату, где кладовка. Там уютно, мы тебе новый матрас купим. Потерпи, мам. Ребенку нужно пространство.
Это «потерпи» прозвучало как лязг тюремного засова. Сын, которого она поднимала одна, работая на двух работах, сейчас методично лишал её последнего оплота безопасности.
Конфликт разгорался как лесной пожар. Через неделю Алиса привезла своих родителей «погостить».
— Елена Викторовна, мои родители поживут в вашей комнате. Вы пока на кухне на раскладушке перебьетесь. Потерпите, это же родственники. Не будьте эгоисткой.
Мать Алисы, дородная женщина с цепким взглядом, начала инспекцию шкафов в первый же вечер.
— Ой, Лена, сколько у тебя хлама! Эти книги старые, сервизы... Мы всё в гараж вывезем, Алисочке нужно место для тренажера.
Елена Викторовна пыталась протестовать, но Павел только раздраженно отмахивался:
— Мама, не позорь меня перед сватами. Потерпи месяц, они уедут.
Месяц превратился в два. Елена жила на кухне, просыпаясь от того, что теща сына включала чайник прямо над её головой в шесть утра. Её лекарства «случайно» оказывались в мусорном баке, а любимую вазу — единственную память о покойном муже — Алиса разбила, заявив, что «она не вписывается в интерьер».
Перелом случился, когда Павел положил перед матерью бланк дарственной.
— Мам, подпиши. Так будет проще с налогами. Алиса говорит, что если квартира будет на мне, мы сможем взять льготный кредит на бизнес. Ты же хочешь мне успеха?
— Нет, Паша. Это мой дом. Если я подпишу — я стану здесь никем официально.
— Ты и так здесь никто! — закричала из коридора Алиса. — Ты балласт! Либо дарственная, либо внука больше не увидишь. Я запрещу ему подходить к тебе. Скажу, что ты больная.
Павел молчал. Его молчание было тяжелее криков невестки. Он стоял и крутил в руках ручку, ожидая, когда мать сломается.
— Я не подпишу, — тихо сказала Елена Викторовна.
На следующее утро она обнаружила, что замок в детскую сменен. Она стояла в коридоре, слушая, как маленький внук зовет бабушку, а Алиса громко пела ему песню, перекрывая его плач.
— Уходите из моего дома, — Елена вошла в гостиную, где вся «семья» пила чай. — Все. Я вызываю полицию.
Павел вскочил, его лицо побагровело.
— Ты совсем с ума сошла на старости лет? Это мой дом! Мой!
Он схватил мать за плечи и начал трясти её так, что у Елены потемнело в глазах.
— Уезжай на дачу! Сейчас же! Собирай свои тряпки и катись! Я завтра выпишу тебя через суд как утратившую право проживания!
Алиса стояла рядом и снимала всё на телефон.
— Посмотрите, как она бросается на сына! Мы это в суде покажем! Она опасна!
Елену выставили в ночь, с одним чемоданом, в котором были только смена белья и тонометр. Сын лично довел её до лифта и нажал кнопку первого этажа.
— Не возвращайся, мама. Потерпи одиночество, раз ты такая жадная.
Она сидела на вокзале, глядя на пустые пути. В её голове крутилась только одна фраза: «Вы мне не мама». Она поняла, что тридцать лет жизни были инвестицией в пустоту. Но в чемодане, на самом дне, лежал старый планшет — подарок мужа. Елена вспомнила, что три месяца назад она, поддавшись странному предчувствию, установила в гостиной скрытую камеру — обычный датчик дыма со встроенным объективом.
Она открыла приложение. На записи вчерашнего вечера Алиса и её мать сидели на кухне и смеялись.
— ...да лох он, мам, — говорила Алиса. — Как только подпишет дарственную, я подаю на развод. Квартира наполовину моя будет, я уже с юристом договорилась. А мамашу его в приют сдадим, я уже и справочку о деменции купила у знакомого врача. Синяки завтра нарисую — скажу, старуха побила.
Елена Викторовна закрыла глаза. Боль ушла, оставив место ледяной, хирургической ясности.
Через три дня она вернулась. Не одна. С ней был адвокат и наряд полиции.
— Вы не имеете права! — визжала Алиса, преграждая путь. — Павел собственник!
— Павел — никто, — спокойно сказал адвокат. — Вот решение суда об обеспечительных мерах. А вот заявление о мошенничестве и подделке документов. У нас есть видеозапись вашего сговора с целью завладения имуществом и ложного доноса.
Павел вышел из комнаты, бледный, с трясущимися руками. Он посмотрел на видео в планшете матери. Алиса на экране как раз обсуждала, как «кинет этого неудачника».
— Алиса? — прошептал он.
— Да пошел ты! — сорвалась невестка. — Ты же сам мать родную выкинул ради моих ног! Кто ты после этого? Ты ничтожество!
В квартире начался хаос. Родители Алисы судорожно паковали вещи, Алиса пыталась вырвать планшет у полиции. Павел упал на колени перед матерью.
— Мам... прости... я был как в тумане... я всё исправлю...
Елена Викторовна посмотрела на своего сына. На этого взрослого мужчину, который позволил унижать женщину, давшую ему жизнь.
— Ты не в тумане был, Паша. Ты был в комфорте. Тебе было удобно, что я готовлю, а она тебя ласкает. Твоя „не мама“ уходит. Но и ты здесь больше не живешь.
— Мама, мне некуда идти!
— Потерпи, сынок, — тихо сказала Елена. — Жизнь длинная. На вокзале тоже люди живут.
Она вышла на лестничную клетку и ждала, пока полиция выведет их всех. Замки сменили через час. Елена зашла в пустую квартиру. На полу валялись осколки вазы и клочки её старых фотографий.
Прошел год.
Елена живет одна. Сын иногда звонит с незнакомых номеров, плачет, говорит, что Алиса его обобрала при разводе и он живет в бытовке на стройке. Елена слушает его голос две секунды и нажимает «отбой».
Внука она видит по воскресеньям. Мальчик сначала дичился, но теперь бежит к ней с криком: «Бабуля!».
Она сидит на кухне, пьет чай из нового сервиза. В доме идеально чисто. И идеально тихо. Иногда эта тишина давит, но Елена знает: это цена свободы. Свободы от тех, кто считает твою любовь своей собственностью.
— Слава богу, я тебе не мама, — шепчет она, глядя на закрытую дверь, за которой больше нет предателей.
А как вы считаете, должна ли была Елена простить сына, если он искренне раскаялся? Существует ли предел материнского терпения, или предательство — это черта, после которой «кровные узы» превращаются в удавку? Напишите ваше мнение в комментариях.