— Лена, ты купила ту мазь с пчелиным ядом? — голос Олега, полный привычного страдания, долетел до меня еще до того, как я закрыла входную дверь. — У меня сегодня прострелило так, что в глазах темно, даже до кухни не дойти.
Я с глухим стуком опустила пакеты на пол, чувствуя, как пластиковые ручки наконец перестали резать ладони. В прихожей царил вечный полумрак, а стены, казалось, за пять лет пропитались не только пылью, но и бесконечным нытьем мужа.
— Купила, Олег, и обезболивающее, и хлеб, и молоко, — ответила я, стягивая сапоги и стараясь не задеть разбросанную обувь. — Только дай мне минуту перевести дух, смена была тяжелой, сменщица заболела.
— А воду минеральную? Лечебную? — в голосе мужа зазвучали капризные нотки обиженного ребенка. — Врач же говорил, нужен щелочной баланс, иначе кальций вымывается.
— Забыла, прости, рук не хватило все утащить.
Я прошла в комнату, стараясь не смотреть на гору неглаженого белья в углу. Олег лежал на диване в своей неизменной позе «страдающего мученика», обложенный подушками, как турецкий паша.
Ноги укрыты колючим шерстяным пледом, а на пояснице красовался тот самый дорогой ортопедический корсет. Я откладывала на него три месяца, отказывая себе в новых туфлях и нормальном обеде. Рядом на табуретке выстроилась батарея пузырьков, пустая тарелка с крошками и пульт от телевизора.
Телевизор был нашей гордостью, точнее, гордостью Олега. Огромная плазма, купленная в кредит еще до того, как его спину «скрутило», занимала полстены и стоила как подержанная иномарка. Кредит закрывала я, как и оплачивала коммуналку, еду и бесконечные лекарства, которые дорожали с каждым месяцем.
— Ты совсем меня не бережешь, Лен, — вздохнул муж, демонстративно не поворачивая головы к вошедшей жене. — Вода — это же база для организма, как мне восстанавливаться без режима?
— Встань и сходи, магазин в соседнем доме, — вырвалось у меня раньше, чем я успела прикусить язык.
Обычно я сдерживалась, жалела его и верила снимкам пятилетней давности, где какой-то врач нашел «подозрительное смещение». У нас в семье было место только для одного больного, и это место было занято прочно и надолго.
— Ты в своем уме? — Олег медленно, с гримасой адской боли, повернулся ко мне всем корпусом. — Я до туалета со стоном иду, по стенке сползаю, а ты меня в магазин гонишь?
Он демонстративно отвернулся к экрану, всем видом показывая, как глубоко я его ранила. Я пошла на кухню готовить ужин, потом мыть посуду, потом делать Олегу массаж, хотя спина у меня самой ныла от таскания тяжестей.
На следующий день я пришла раньше обычного, потому что начальница отпустила нас из-за аварии с трубой в подсобке. Дверь в квартиру я открыла бесшумно, так как недавно смазала петли — скрип раздражал Олега и вызывал у него «мигрень».
В коридоре было пусто, но из спальни доносились странные, совершенно нехарактерные звуки. Глухой стук, бодрое шуршание и тяжелое дыхание человека, занятого физическим трудом. Я замерла, не разуваясь, сердце кольнуло тревожной догадкой: может, ему стало хуже и он упал?
Я шагнула к приоткрытой двери спальни и застыла на пороге. Олег не лежал, он стоял посреди комнаты, нагнувшись, и бодро двигал тяжелые коробки с зимней обувью, которые мы прятали под кровать.
Движения были резкими, уверенными, без намека на скованность или боль. Он вытащил самую тяжелую коробку, легко выпрямился и одним махом забросил ее на шкаф — туда, куда я залезала только со стремянки.
Я стояла, не дыша, и смотрела на его спину, обтянутую майкой. Под тканью перекатывались мышцы здорового мужика, который явно не лежал пластом пять лет, а регулярно разминался. Олег повернулся, увидел меня, и на долю секунды в его глазах мелькнула животная паника.
Но он тут же профессионально схватился за поясницу, согнулся в три погибели и застонал, изображая муку.
— Ох... Ленка... Ты чего так рано? Я тут... хотел сюрприз... через боль... нашел силы...
Актерская игра была на уровне сельского драмкружка, но я привычно проглотила ком в горле.
— Ты коробку на шкаф закинул, Олег, она весит килограммов десять.
— Это... это на адреналине, — прохрипел он, ковыляя к дивану и подволакивая ногу. — Шоковый рывок, врачи говорят, такое бывает перед параличом, дай таблетки быстрее!
Я дала ему таблетки и снова заставила себя поверить. Признать, что пять лет я обслуживаю симулянта, было страшнее, чем продолжать носить ему судно и мази, ведь это значило бы, что я — круглая дура.
Неделя прошла в душном тумане, Олег «слег» окончательно, утверждая, что тот «героический рывок» его доконал. Теперь он требовал, чтобы я кормила его с ложечки, так как у него «защемило нерв в шее».
Вечером в пятницу я решила погладить белье, несмотря на то, что старая розетка в коридоре давно искрила. Олег обещал вызвать электрика, «как только сможет встать», а чужих мужиков в доме он категорически не терпел. Я включила утюг, шнур дернулся, и внутри розетки что-то сухо и зловеще треснуло.
Послышалось гудение, похожее на звук рассерженного шмеля, а потом повалил едкий, черный пластиковый дым. Я выдернула шнур, но розетка уже плавилась, и обои вокруг нее начали чернеть и сворачиваться, как горящая кожа. Огонь лизнул край вешалки с куртками, и синтетика вспыхнула мгновенно, превращая выход в огненную ловушку.
— Олег! — закричала я, бросаясь в комнату и хватая сумку с документами. — Вставай! Горим!
Муж лежал, уставившись в телефон, и даже бровью не повел.
— Лен, не нагнетай, окно открой, проветри, у меня сериал, самый интересный момент.
— Олег, куртки горят, дверь перекроет сейчас! — я схватила его за руку, которая была тяжелой и вялой, как мешок с песком.
— Мне больно! — взвизгнул он, вжимаясь в подушки. — Куда ты меня тянешь?! Я не могу встать, неси меня!
Неси меня — девяносто килограммов живого веса, плюс его лень, плюс пять лет моей непроходимой глупости. Дым уже заползал в комнату сизыми клубами, стало нечем дышать, глаза слезились. Огонь в коридоре гудел, отрезая путь к спасению, и страх ледяной волной окатил спину.
— Вставай, гад! — заорала я, теряя самообладание. — Мы сгорим, я тебя не вытащу!
Я выскочила на лестничную площадку, прикрывая лицо рукавом, и тут совесть ударила под дых сильнее дыма. Я не могла его бросить, какой бы он ни был, ведь он же остался там, беспомощный.
Я сделала шаг назад, в пекло, готовая умереть, но попытаться его спасти. И тут в проеме двери показалась фигура, напоминающая античного атлета в клубах дыма.
Муж пять лет не работал из-за «больной спины», но сейчас он обогнал меня на лестнице, таща в руках плазменный телевизор.
Он не просто шел, он бежал, перепрыгивая через две ступеньки с грацией горного козла. В его руках, вытянутых перед собой, черным монолитом плыла огромная плазма диагональю пятьдесят пять дюймов.
Олег несся вниз, спасая самое дорогое, и сбил меня плечом, даже не заметив моего присутствия.
— Дорогу! — рявкнул мой «умирающий лебедь» басом, от которого задрожали стекла в подъезде.
Я смотрела ему в спину — широкую, крепкую спину, где под майкой играли железные мускулы. Он пролетел пролет, развернулся на площадке, ловко вписав негабаритный телевизор в поворот, и устремился дальше. Я стояла и смотрела, как рушится мой мир, а слезы текли по щекам — злые, горькие, но очищающие.
Пожарные приехали быстро и потушили все за десять минут, выгорела только прихожая. Мы стояли во дворе: соседи, зеваки, пожарные и Олег, который так и не поставил телевизор на землю.
Его лицо было перепачкано сажей, но глаза сияли лихорадочным блеском человека, спасшего смысл своей жизни. Я подошла к нему, он заметил меня, моргнул, и до него начало доходить происходящее.
Плечи его медленно опустились, он аккуратно пристроил плазму на скамейку, скривился и схватился за поясницу.
— Ой... Ленка... Это был шок... Я не помню, как... Это рефлекс, у меня сейчас позвоночник в трусы осыплется, вызывай скорую...
— Не надо скорую, — сказала я голосом, в котором больше не было ни капли жалости. — Ты бежал быстрее меня, Олег, ты сбил меня на лестнице.
— Да я... Да я не соображал! — заверещал он, пытаясь изобразить страдание.
— Ты все прекрасно соображал, ты выбрал то, что тебе дороже, и спас свою любимую игрушку, а не жену.
Я развернулась и пошла к почерневшему подъезду, чувствуя невероятную легкость в теле.
— Лен! Ты куда?! — закричал он мне вслед. — А я?! Я же не дойду! Мне нужен корсет!
— Тебе нужен грузчик, чтобы донести твой телевизор, — бросила я через плечо.
— Ленка! Ключи! Ключи у тебя! Я в тапочках!
Я остановилась, достала связку ключей, сняла их с кольца и размахнулась. Ключи описали дугу и исчезли в густых, колючих кустах шиповника у самого забора.
— Ищи, — сказала я спокойно. — Нагнись и ищи, спина у тебя здоровая, я видела, как ты скакал по ступеням.
Я поднялась в квартиру, перешагнула через обгоревшую вешалку и распахнула окно настежь. Несмотря на гарь, воздух казался удивительно свежим, потому что в нем больше не было запаха его лжи.
С улицы донесся вопль Олега, он орал про жестокость и суд. Я взяла с подоконника его ортопедический корсет, покрутила в руках дорогую вещь и выглянула наружу.
— Лови! — крикнула я и швырнула корсет вниз.
Он шлепнулся прямо в грязную лужу у ног мужа, обдав его брызгами. Я закрыла окно, задвинула засов и села на табуретку посреди закопченной кухни.
Мне предстоял ремонт, долгий и трудный, но я улыбалась, глядя на черные разводы на потолке. Впервые за пять лет я точно знала, что завтра у меня ничего не будет болеть, потому что главный источник боли остался на улице.