Летний дождь отбивал по стеклу вагона унылую, монотонную дробь. Этот стук сливался со стуком колёс, гипнотизируя, усыпляя уставших пассажиров позднего поезда. Дмитрий Латышев, тридцативосьмилетний мужчина с уже проступающей усталостью в уголках глаз, взглянул на циферблат часов. Ещё целый час. Целый час томительного одиночества, пока Москва медленно, нехотя подползает к окну.
Он откинулся на жёсткую спинку сиденья, и в горле встал горький, знакомый комок. Они там, в трёх вагонах впереди. Его Вера, и Катя. И между ними — всего несколько десятков метров холодного, гудящего коридора и чужих людей. Проклятая, идиотская нехватка билетов, разрушившая простейшее человеческое право — быть рядом со своей семьёй в движущемся металлическом ящике.
Эту поездку к маме Веры в Краснодар они ждали как манну небесную, планируя целый месяц. Неделя отпуска у бабушки, которая тосковала по внучке, грезила её смехом. А когда пришло время возвращаться, система, бездушная и неповоротливая, выдала им жестокую абсурдность: два места в третьем вагоне, одно — в пятом.
«Ничего страшного, Дим, — обняла его тогда Вера, её голос был лёгким, как летний ветерок. — Доедем. Она же у нас уже большая». И Катя, его тринадцатилетняя актриса, подмигнула ему лукаво: «Пап, не кисни! Мы с мамой устроим девичник, будем книжки читать!». Он тогда рассмеялся, умиротворённый их сплочённостью против его отцовской тревоги.
Неделя в Краснодаре и правда была райской. Катя вилась вокруг бабушки Лиды, впитывая сказки о её молодости и запах горячих блинов. Дмитрий, привыкший к кабинету и стройплощадке, с наслаждением рубил дрова, чинил старый забор, чувствуя под пальцами шершавую древесину и реальность жизни.
Вера, сбросив офисное напряжение, зарылась в книги и тихие вечерние разговоры с матерью. Именно там, под южным солнцем, глядя, как дочь гоняет по двору бабушкиного кота, Дмитрий твёрдо решил: хватит. Нужна дача. Свой кусок земли, пространство воздуха. Последний крупный проект давал такую возможность — построить не для кого-то, а для себя.
Со стуком колёс смешалась вибрация в кармане. Дмитрий достал телефон, и экран осветил его лицо в темноте вагона. «Как мои девочки? Катя не заскучала без папы?» — отправил он, и почти мгновенно пришёл ответ. От Веры. «Твою книгу глотает запоем. Заявляет, что Пушкин — единственный, кто понимал её романтическую душу.». Он не смог сдержать улыбку. Эта девочка! С трёх лет устраивала ему спектакли с плюшевым медведем Топтышкой в роли принца или злодея, требуя бурных оваций.
Поезд мягко покачивался, за окном проплывали, убегая назад, тусклые огоньки сонных посёлков. Чёрт с ним, с правилами, — решил Дмитрий. Схожу к ним. Всего на десять минут. Увидеть их лица, потрепать Катю по волосам. Он уже собрался приподняться…
Мир вздрогнул. Резкий, грубый рывок швырнул его вперёд, он ударился грудью о столбик впередистоящего кресла. Вскрики, испуганный гул. «Что это?» — тонко взвился голос пожилой соседки, напротив. Дмитрий, отряхиваясь, открыл было рот, чтобы сказать что-то успокаивающее, банальное: «Стрелочный перевод, бывает…»
Но второго толчка ждать не пришлось. Его просто не было. Был мгновенный, всепоглощающий хаос. Вагон взвыл, скрежетал, будто его гигантские клыки впивались в стальные бока. Пол ушёл из-под ног. Дмитрия подбросило, ударило о потолок, который вдруг стал стеной, потом швырнуло в кромешную темноту, полную звона бьющегося стекла, ломающегося пластика и — это прожгло память навсегда — человеческих криков. Не просто испуга. А того самого, первобытного, животного ужаса, который разрывает душу.
Он пришёл в себя от леденящей, пульсирующей боли в виске и в левой руке, которая неестественно выгнулась. В нос ударили запахи: едкой пыли, железа, сгоревшей изоляции и запах крови. Он лежал на чём-то мягком — на спинке сиденья, которая теперь была полом. Вокруг царил ад. Искореженный металл вагона зажимал обломки кресел. Кто-то тихо стонал. Кто-то не издавал ни звука, застыв. «Помогите! Здесь ребёнка придавило!» — кричал голос, сорванный до хрипа.
Рука горела огнём, но Дмитрий, стиснув зубы, заставил себя двигаться. Полз. Выхода не было — дверь превратилась в металлический завал. Он увидел звёздное небо через огромную дыру в стенке вагона и выбрался наружу, обдирая кожу о острые края.
Картина, открывшаяся ему, была сюрреалистичным полотном апокалипсиса. Не поезд, а окровавленная гусеница, разорванная на части. Четыре вагона лежали, как игрушки разгневанного ребёнка, одни на боку, другие — почти сложенные гармошкой. В слепящей темноте ночи мигали синие и красные огни, ползали фигурки с фонарями. И над всем этим — гул моторов, отрывистые команды, далёкий плач.
«ВЕРА! КАТЯ!» — его собственный крик оглушил его самого. Он бросился вперёд, спотыкаясь о щебень, не чувствуя боли. Его мозг, отказываясь верить, уже производил жуткие вычисления: третий вагон… где третий?.. И вот он. Тот самый, третий. Он был похож на раздавленную консервную банку, из которой вытекло всё содержимое. Страшное, сплющенное железо.
«Мужчина, вы ранены! Стойте!» — сильные руки схватили его за плечи. Спасатель в оранжевом жилете, лицо его было чёрным от копоти и усталости. «Мне нужна помощь, моя семья! — Дмитрий вырвался, голос его сипел от пыли и паники. — Жена и дочь, они здесь, в этом вагоне!» — «Мы всех вытаскиваем. Всех. Но сначала вам надо к врачам, вы истекаете…»
Больница. Свет. Слишком яркий, белый, безжалостный. Он открыл глаза и увидел забинтованную руку на груди. Голова была туго стянута. К койке подошла женщина в белом халате. У неё были добрые, невероятно уставшие глаза, в которых уже жила чужая боль. «Как вы себя чувствуете?» — её голос был мягким, профессиональным.
«Моя семья, — прохрипел Дмитрий, и каждое слово обжигало горло. — Латышевы. Вера и Екатерина. Третий вагон. Где они?»
Врач замерла. Мгновение, всего одно мгновение, но в нём уместилась вся бесконечность. Она медленно присела на край постели, и её движения вдруг потеряли медицинскую чёткость. «Дмитрий Сергеевич, — она произнесла его имя тихо, почти шёпотом, и в этой тишине прозвучал приговор. — Мне… мне нужно вам сказать. Третий вагон пострадал наиболее сильно. Там есть… есть погибшие».
Сердце не замерло. Оно, наоборот, взорвалось бешеным, бессмысленным стуком, пытаясь вырваться из грудной клетки. «Что… что вы хотите сказать?» — его собственный голос показался ему чужим.
«Вам нужно… вам нужно будет пройти опознание. В соседнем корпусе». Врач опустила глаза. Всё было сказано. Не словами, а этим взглядом, этой тяжестью в её плечах.
Мир не рухнул. Он рассыпался в мелкую, колючую пыль, которая забила лёгкие, глаза, мозг. Он лежал, чувствуя, как койка под ним превращается в зыбучий песок, затягивающий в бездну.
На следующий день, движимый слепым, животным инстинктом, Дмитрий, превозмогая боль в каждой клетке, поплёлся по длинному больничному переходу. Физическая боль была ничем по сравнению с другим ужасом — ужасом того, что ему предстояло увидеть. В душе ещё теплился жалкий, безумный огонёк надежды: ошибка, путаница, они в другой палате, они ищут его…
У входа в холодное, отдельно стоящее здание его встретил мужчина. Пожилой, с лицом, изрезанным морщинами, как картой всех пережитых здесь трагедий. «Дмитрий Сергеевич Латышев? — его голос был низким, глухим. — Я Андрей Петрович. Проходите. Я понимаю… Понимаю, что вам сейчас тяжело. За двадцать лет работы не научился находить нужные слова».
Они пошли по бесконечному, ярко освещённому коридору с голыми стенами. Воздух был насыщен едким запахом дезинфекции, но под ним, неуловимо, витал другой — тяжёлый, леденящий душу. «Я должен вас предупредить, — говорил Андрей Петрович, глядя прямо перед собой. — Катастрофа была чудовищной силы. Состояние… всех тел… оно может быть тяжёлым для восприятия. Мы сделали всё, что можно, для опознания».
Они остановились перед металлической дверью без опознавательных знаков. «Дмитрий Сергеевич, если вам станет плохо — сразу скажите. Врач рядом». Дмитрий молча кивнул, сжав челюсти до боли.
Помещение внутри было ледяным. Андрей Петрович подвёл его к одному из столов, накрытому плотной белой тканью. «Женщина… примерно тридцати пяти лет», — произнёс он, и его рука, медленная, откинула край простыни.
Дмитрий вздрогнул всем телом. Лицо… лицо было повреждено. Но овал… форма бровей… каштановые волосы, в которых запуталась мелкая осколочная пыль… Рост, телосложение… Его взгляд, скользнув вниз, застыл. Замер. На безымянном пальце правой руки, лежавшей на груди, тускло блеснуло золото. Простое, гладкое обручальное кольцо. То самое, которое он, дрожа от счастья и волнения, надел на её палец в далёкий, солнечный день.
«Это… это моя жена», — прошептал Дмитрий, и звук слов был похож на хруст льда под ногами. Ноги мгновенно стали ватными, мир поплыл. Андрей Петрович, опытный и осторожный, крепко взял его под локоть, удержав от падения. «Может, доктора? — спросил он тихо, без надежды. — Не сейчас». «Нет, — выдохнул Дмитрий, заставляя себя вдохнуть этот ледяной, отравленный воздух. — Мне нужно всё знать. До конца».
К второму столу он подошёл, собрав в тугой, болезненный комок всю свою волю, всё мужество, которого не оставалось вовсе. Рука сама, будто отделённая от тела, потянулась к краю простыни. Под ней угадывался хрупкий, детский силуэт. Андрей Петрович молча приподнял ткань.
Лицо… Он не смог разглядеть лица. Оно было скрыто травмами. Но его взгляд, будто наведённый неведомой силой, сразу же, безошибочно, нашёл крошечное, знакомое до боли пятнышко чуть ниже левого глаза. Родинку. Ту самую, из-за которой Катя ворчала перед зеркалом, просила маму купить корректирующий карандаш, говорила, что это «испортит ей всю карьеру актрисы».
Больше он ничего не видел. Глаза заволокло горячей, солёной пеленой, сквозь которую мир расплылся в жестокое, бессмысленное пятно. «Это моя дочь, — выдавил он из себя, и голос сорвался в немой крик, в рыдание, которое выворачивало душу наизнанку. — Моя Катя…»
Что было дальше — стёрлось. Стиральная машина боли и шока прокрутила дни в одном кошмарном водовороте. Подпись в каких-то документах, где буквы плясали перед глазами. Выход на улицу, где солнце светило с нелепой, оскорбительной яркостью. Путь домой, который он не помнил. Похороны под мелкий, назойливый дождь, превратившийся в монотонную процедуру скорби. Родственники, друзья, коллеги — их лица были размытыми масками, их слова долетали как из-под толстого слоя воды: «Держись…», «Силы тебе…», «Они теперь ангелы…». Белый шум. Белая, душащая пустота.
На кладбище он стоял между двумя открытыми ямами, глядя на два гроба, и мозг отказывался соединить эту жуткую реальность с живыми, смеющимися Верой и Катей из вагона, который катился под стук дождя всего… когда? Неделю назад? Вечность? К нему подошла Ольга, сестра Веры, заплаканная, с трясущимися руками. «Дима, может, поживёшь у нас? Хоть немного. Не надо одному…»
Он покачал головой, не глядя на неё. «Спасибо. Нет. Я… домой». Слово вырвалось автоматически. «Домой». Какое, к чёрту, домой?
Квартира перестала быть домом в тот миг, когда он переступил её порог. Она превратилась в склеп, в идеально сохранившуюся декорацию к пьесе, которой больше не суждено состояться. Первые месяцы были адом наяву. Он возвращался с работы (ходил туда, потому что надо было куда-то девать время между утром и вечером), садился за кухонный стол. Стол на четверых. Огромный, пустой, зияющий пустотой. Его одинокая тарелка казалась насмешкой.
Руки, жившие своей жизнью, предательски продолжали следовать старым маршрутам. В корзину ложились три йогурта вместо одного. На полке — детское печенье «Радость», которое Катя обожала макать в чай. В пакете оказывался ромашковый чай в пакетиках, который пила Вера от бессонницы. Холодильник забивался едой, которая потом зеленела и отправлялась в мусорное ведро. Он не жил. Он исполнял жуткий ритуал памяти, и каждый шаг в нём причинял боль.
Комнату Кати он запер. Не физически, а в душе. Дверь была открыта, но войти туда у него не хватало сил. Всё осталось, как в тот роковой день отъезда и удивлённо смотрящий стеклянными глазами плюшевый мишка Топтышка на смятой простыне. Лишь иногда, глубокой ночью, Дмитрий заходил туда и садился на краешек кровати, не смея прикоснуться ни к чему. И смотрел на стены.
Катя была художником-оккупантом. Она рисовала везде. Вера долго боролась с этим, а потом сдалась, выделив ей целую стену под «галерею». Там царил буйный, радостный хаос: принцессы в невероятных платьях, замки, упирающиеся шпилями в потолок, радуги, единороги, летающие коты. И в углу, мелким, старательным почерком: «Катя Латышева в роли Белоснежки. Премьера состоялась!».
Он вспоминал тот вечер. Полтора часа чистого волшебства, сотворённого одной девочкой, простынёй и кучей игрушек. Вера хохотала, давясь чаем, а он, сгорбившись, снимал всё на старую камеру, боясь пошевелиться. Теперь эта камера лежала на верхней полке шкафа, как запретный артефакт. Коробка с дисками «Семья» пылилась рядом. Притронуться к ним — значило обжечься живым огнём прошлого.
Годы текли вязко, как тяжёлый сироп. Он остался бухгалтером в той же компании. Коллеги поначалу старались: звали на праздники, в баню, «случайно» знакомили с одинокими женщинами из других отделов. «Дима, ну нельзя же так хоронить себя заживо, — ворковала секретарь Людмила Ивановна, пожилая женщина с материнскими глазами. — Впереди вся жизнь!» Он смотрел на неё пустым взглядом и отвечал тихо, но так, что становилось холодно: «Моя жизнь закончилась. Это — что-то другое».
Существование. Да, это было точное слово. Дом — работа — дом. Телевизор, гудящий фоном, чтобы заглушить громоподобную тишину. Бессонница. И кошмары, всегда одни и те же: скрежет, темнота, крики, и он бежит по коридору вагона, который бесконечно растягивается, не давая добраться до третьего…
В сорок восемь он выглядел на все шестьдесят. Седина не просто проступила — она захватила виски и бороду. Лицо покрыла сеть глубоких морщин, прочерченных не возрастом, а горем. Он ссутулился, будто под невидимым, вечным грузом вины. Каждую годовщину он ездил на кладбище. Привозил белые розы Вере — она любила их сдержанную строгость. И пёстрые, весёлые тюльпаны Кате — потому что скучные красные ей бы не понравились. Садился на холодную скамейку и говорил с камнями.
«Прости меня, Вер… Я должен был быть с вами. Я должен был всех спасти…» Шёпот срывался на хрип. «Катюша… Моя звёздочка. Ты бы сейчас, наверное, в театральный поступала… А я даже не знаю, какая ты стала бы…» Рядом иногда появлялись другие тени — мужчины и женщины с такими же пустыми глазами. Они молча кивали. Их скорбь была их языком, единственным, на котором они могли общаться.
Однажды к нему подошла женщина, Светлана. «Я потеряла там мужа, — сказала она просто. — Может, иногда… просто выпьем кофе? Поговорим. Нам больше не с кем». Он посмотрел на неё, увидел в её глазах отражение собственной боли и… испугался. Испугался, что этот мостик, если его перейти, может хоть чуть-чуть уменьшить его боль. А это было бы предательством. «Нет, — покачал он головой. — Я не готов. Извините». Он не был готов и не верил, что готовность когда-нибудь наступит. Его горе стало крепостью, бастионом, последней связью с ними. И он никого не впускал за стены.
Всё изменилось в один ничем не примечательный апрельский день. Суббота. Дмитрий, как автомат, совершал свой еженедельный ритуал в знакомом супермаркете. Брал одно и то же: пельмени, сосиски, хлеб, молоко. Мысли были далеко. У кассы выстроилась небольшая очередь. Впереди него стояла женщина. Её тележка привлекла его рассеянный взгляд — она ломилась не от стандартных наборов, а от странного, пёстрого ассортимента: две настольные игры, несколько книг в ярких обложках, набор для выжигания, новый баскетбольный мяч, пачка разноцветного картона. Жизнь, кипящая в этой тележке, была ему так чужа и так… громка.
Женщина, заметив его взгляд, обернулась. У неё были очень добрые, слегка уставшие карие глаза и мягкая, извиняющаяся улыбка. Русые волосы были небрежно, но мило собраны в хвост. Простая куртка, джинсы, поношенные кроссовки. «Простите, — сказала она, и голос у неё был тёплым, живым. — Не присмотрите минутку за тележкой? Совсем забыла йогурты, дети дома взбунтуются, если их не будет». Она произнесла это так естественно, с такой лёгкой, бытовой озабоченностью, что Дмитрий, не думая, кивнул. «Конечно».
Что-то в её лице, в лёгкой морщинке у глаза, когда она улыбалась, показалось ему до боли знакомым. Хотя он был абсолютно уверен — он видит её впервые. Пока она, шурша пакетом, ушла за йогуртами, Дмитрий невольно разглядывал содержимое её тележки, это яркое, хаотичное свидетельство чужой, кипящей жизни. Кисточки, краски в тюбиках, пластилин, пачка цветного картона, раскраски с динозаврами… Точно такие же когда-то лежали в их тележке, и Катя, качаясь на подножке, требовала немедленно открыть пластилин и слепить дракона прямо в магазине. Сердце сжалось от внезапного, острого укола — не ноющей привычной боли, а свежего, будто вскрывшего старый шрам.
«Спасибо огромное, вы меня очень выручили», — её голос вернул его в настоящее. Она вернулась, слегка запыхавшись, держа упаковку детских йогуртов с мультяшными героями. «Покупаю всякую всячину для детишек из нашего центра. Я там работаю психологом. Меня зовут Анна». Она легко, по-деловому, протянула руку.
«Дмитрий Латышев», — отозвался он, и сам удивился, как легко имя сорвалось с губ. Обычно он всячески уклонялся от любых знакомств, от любых попыток заглянуть за его броню. «А что за центр?» — спросил он вдруг, и этот вопрос прозвучал не вежливой формальностью, а искренним, вырвавшимся наружу интересом.
«Для детей, переживших травму, — ответила Анна, её лицо на мгновение стало серьёзным. — Сироты, те, кто столкнулся с насилием, пережил катастрофы… Мы пытаемся помочь им заново научиться жить, а не просто выживать».
У кассы случилась заминка. У Анны не хватило наличных, а карта, по её словам, «взбунтовалась» и не проходила. Кассирша щёлкала клавишами, выражая нетерпение всем видом. За спиной начала копиться очередь, люди переминались с ноги на ногу.
«Может, что-нибудь убрать? — смущённо предложила Анна, уже начиная выкладывать обратно на ленту коробку с красками. — Это не самое необходимое…»
«Разрешите, я доплачу», — прозвучал его голос, тихий, но твёрдый.
«Что вы! Нет, не надо, это же деньги…»
«Это для детей, — повторил он, и в его тоне прозвучала такая непоколебимая решимость, что она, растерянно взглянув на него, сдалась. — Пожалуйста».
Он отсчитал купюры — около тысячи рублей. Сумма, потерявшая для него всякий смысл десять лет назад.
Возле выхода, на свежем весеннем ветру, она снова заговорила, роясь в сумке: «Я завтра же в банке разберусь, обязательно вам верну…»
«Не нужно, — остановил он её. — Просто… расскажите, чем вы там с ними занимаетесь. Мне… интересно».
Они присели на холодную бетонную скамейку у входа в магазин. Анна говорила. О мальчике, который после гибели родителей полтора года молчал, а потом однажды начал рассказывать ей длинную, запутанную историю про космического путешественника. О девочке, пережившей пожар, которая боялась темноты, а теперь учила других детей мастерить бумажные фонарики, чтобы «освещать путь страхам». Её слова были не сухим отчётом, а живыми зарисовками, в которых сквозил профессионализм и огромная, тихая нежность.
«Знаете, — сказала она, глядя куда-то вдаль, — я с детской травмой работаю уже десять лет. И заметила парадокс. Дети… они ломаются, кажется, сильнее. Но в них больше жизни. Они гибкие, как молодые деревья. А взрослые… Взрослые иногда строят из своего горя неприступную крепость и остаются там навсегда, хотя у них, казалось бы, больше сил, чтобы найти выход».
«А если взрослый… не хочет выходить? — вдруг спросил Дмитрий, и вопрос прозвучал так, будто он сорвался с глубины. — Если ему кажется, что выйти — значит предать тех, кого нет?»
Анна повернула к нему лицо. В её карих глазах не было ни осуждения, ни навязчивого сочувствия, только глубокая, понимающая серьёзность. «Горе — это не памятник, Дмитрий, — тихо сказала она. — Его не надо охранять день и ночь. Это глубокая, страшная рана. И если её вечно бередить, не давая затянуться, человек умирает заживо. Просто медленно».
«А у вас? — не удержался он. — Семья есть?»
«Была, — просто ответила она, и в её голосе тоже промелькнула знакомая ему нота. — Муж. Умер от рака пять лет назад. Детей… не получилось. Сначала некогда, потом… всё время съедали больницы, лечение. А после… после я поняла, что моё спасение — в этих чужих ребятишках. Помогая им находить счастье. Это даёт смысл».
Они просидели больше часа. Анна не выпытывала, не пыталась разгадать его боль. Она просто была. Слушала, когда он изредка говорил, и молчала, когда он замолкал, погружаясь в свои мысли. Эта тишина между ними была не неловкой, а удивительно мирной.
«Мне пора, — наконец сказала она, вставая. — Спасибо вам. И за помощь, и за… разговор».
«Подождите, — он поднялся следом, ощущая странную пустоту от того, что этот разговор заканчивается. — А где ваш центр? Вдруг… вдруг мне захочется чем-то помочь. Материально».
Она достала из сумки чек и на обороте, написала адрес. «Мы всегда рады помощи. Особенно от людей, которые… понимают цену потери».
В течение следующих недель образ Анны не выходил у него из головы. Он ловил себя на том, что в субботу, направляясь в магазин, выбирает не ближайший, а тот самый, где она может быть. А когда осознал этот подсознательный маршрут, его охватил настоящий ужас.
«Что со мной происходит? — думал он, глядя в потолок в очередную бессонную ночь. — Это предательство?» Но впервые за долгие-долгие годы его мысли крутились не только вокруг вагона, морга, кладбища. В них появилась живая, тёплая точка, и это пугало невыразимо, но и манило, как свет в конце бесконечного туннеля.
Через три недели он не выдержал. Сел в машину и поехал по адресу с чека.
«Реабилитационный центр “Новая жизнь”» размещался в старом двухэтажном здании, похожем на детский сад из его собственного детства. Во дворе, под ещё голыми апрельскими деревьями, играли дети. Но их игра была какой-то… приглушённой. Не было диких визгов, бесшабашной беготни. Они двигались осторожно, часто оглядываясь на взрослых, некоторые просто сидели на скамейках, тихо разговаривая. Дмитрий замер у забора, не решаясь войти на эту территорию чужой, но такой узнаваемой боли.
И тогда он увидел её. Анна сидела на лавочке с девочкой лет десяти. Девочка что-то оживлённо рассказывала, жестикулируя, а Анна слушала, наклонив голову, и улыбалась той самой мягкой, понимающей улыбкой. Сердце Дмитрия ёкнуло.
«Дмитрий? — удивилась она, заметив его. — Какая неожиданность!»
Девочка тут же смолкла и испуганно прижалась к Анне, пряча лицо в её куртке. «Не бойся, Машенька, — ласково проговорила Анна, обнимая ребёнка за плечи. — Это мой знакомый. Очень хороший человек».
«Простите, что без предупреждения, — смутился Дмитрий, чувствуя себя незваным гостем в этом хрупком мире. — Просто… хотел посмотреть. И подумал, может, правда смогу чем-то помочь. Не деньгами, а… руками».
«Конечно! — её лицо озарилось искренней радостью. — У нас как раз в игровой комнате потолок обваливается. Не знаю, умеете ли вы что-то такое…»
Дмитрий невольно усмехнулся. Всю жизнь он умел всё, что связано с ремонтом, молотком и отвёрткой. «Попробую разобраться», — кивнул он.
Так началось их странное, осторожное общение. Дмитрий стал приезжать по выходным. Шпаклевал, красил, чинил сломанные стулья, вешал полки. Работа руками, физический труд, возвращал его в состояние, похожее на забытое спокойствие. Дети сначала дичились, смотрели на этого молчаливого, сурового мужчину издалека. Потом стали подходить ближе, наблюдать. Потом — задавать вопросы: «А что это?»,
«А зачем эта штука?». Особенно к нему привязался мальчик Стёпа, худенький, серьезный паренёк лет одиннадцати. Он молча подносил инструменты, подавал гвозди, а однажды, когда они собирали новый стеллаж для игрушек, спросил, глядя куда-то в сторону:
«А у вас есть дети?»
Вопрос повис в воздухе, резкий и неожиданный. Дмитрий замер, шуруповёрт застыл в его руке. Тишина растянулась. Стёпа уже, кажется, начал жалеть, что спросил.
«Была дочка, — наконец выдавил Дмитрий, и голос его звучал хрипло и непривычно. — Примерно… твоего возраста. Но она… погибла».
Стёпа кивнул. Не быстрым, детским кивком, а медленным, серьёзным, с пониманием, которое леденило душу — оно не должно было быть в глазах одиннадцатилетнего мальчика. «Понятно. Мои мама и папа… их тоже больше нет. Но тётя Аня говорит, что они теперь смотрят на нас с неба. И хотят, чтобы мы улыбались».
«Тётя Аня — мудрая женщина», — тихо согласился Дмитрий, ощущая ком в горле.
«Она самая лучшая! — лицо Стёпы вдруг озарилось преданным восторгом. — Она всё понимает, даже когда молчишь. И никогда не заставляет говорить, если не хочется».
После работы в центре Дмитрий и Анна стали по привычке заходить в небольшое кафе через дорогу. Уютное, пахнущее корицей и кофейной гущей. Анна рассказывала о детях — о прорывах, о срывах, о маленьких, почти невидимых чудесах исцеления. Он слушал, впитывая её слова, и иногда, сам того не замечая, делился обрывками воспоминаний о Кате: как она в пять лет пыталась накормить супом кота, как в десять победила на школьном конкурсе чтецов, читая Пушкина с таким пафосом, что учителя плакали.
«Знаете, — сказала Анна как-то, помешивая ложечкой в чашке, — с тех пор как вы стали приходить, дети… они другие стали. Особенно мальчишки. Им не хватает мужского плеча, простого, без психологических терминов. Стёпа к вам просто прилип».
«Он хороший парень, — ответил Дмитрий, и ему было странно и приятно это произносить. — Умный. Добрый. Жаль, что жизнь заставила его так рано повзрослеть».
«А вы… вы тоже изменились, — осторожно добавила Анна, не поднимая на него глаз. — В тот день в магазине… вы казались призраком. Человеком, который физически здесь, а на самом деле — где-то очень далеко. А сейчас… вы живой. Здесь».
Дмитрий задумался. Она была права. В последние месяцы он просыпался и не чувствовал того свинцового отчаяния, которое раньше заставляло его часами лежать, уставившись в потолок. Вечерами он иногда брал книгу — не для того, чтобы убить время, а потому что хотел читать. Иногда даже улыбался, глядя в окно на играющих во дворе котят.
«Анна, — вырвалось у него однажды вечером, когда за окном кафе зажглись фонари. — Я должен вам рассказать. Всё».
И он рассказал. Всё, с самого начала. Летний дождь, стучащий по стеклу. Раздельные билеты. Толчок. Ад кромешный в перевернувшемся вагоне. Морг. Белые простыни. Кольцо на знакомом пальце. Родинку у глаза. Десять лет молчаливого ада в квартире-склепе. Он говорил срывающимся голосом, и слёзы текли по его лицу, но он не пытался их смахнуть. «Мне кажется, — прошептал он, добираясь до самой страшной мысли, — что если я позволю себе быть хоть немного счастливым, я предам их. Что моё горе — это последняя ниточка, связывающая меня с ними. Если я её отпущу, они исчезнут навсегда».
Анна слушала, не перебивая. Её глаза блестели. Она не бросилась его обнимать, не стала утешать пустыми словами. Она просто протянула руку через стол и накрыла его ладонь своей. Тепло её кожи было почти невыносимым.
«А если вы будете страдать вечно, Дмитрий, — спросила она очень мягко, — это поможет им? Или это просто сделает больнее вам, а значит, и их памяти, потому что они любили живого, счастливого человека?» Она помолчала. «Я работаю с травмой. Горе — это не предательство любви. Наоборот, оно — её продолжение. Но настоящая любовь… она хочет жизни. А не вечной смерти».
«Как вы… смогли? — спросил он, сжимая её пальцы. — После мужа?»
«Сначала — не смогла, — честно призналась она. — Год была как робот. Дышала, ела, работала. А потом… я просто поняла. Сергей не был эгоистом. Он бы не хотел, чтобы я похоронила себя заживо вместе с ним. Он бы хотел, чтобы я нашла в себе силы снова увидеть солнце. И помогла увидеть его другим».
К концу лета Дмитрий с ужасом и восторгом осознал, что влюбляется. Это чувство пугало его до физической тошноты. Он пытался бороться: пропустил несколько суббот в центре, отключал телефон. Но Анна не звонила, не требовала объяснений. Она просто ждала. И её тихое, спокойное ожидание было страшнее любых упрёков.
«Дмитрий, — сказала она ему в начале сентября, когда он, наконец, пришёл, виноватый и растерянный. — Я не хочу вас торопить. Или давить. Но… я очень рада каждой нашей встрече. И если вы когда-нибудь будете готовы к чему-то большему, чем дружба… то знайте, что я — тоже».
Её слова повисли в воздухе, прозрачные и невероятно тяжелые. Вечером он долго сидел в комнате Кати, вглядываясь в пожелтевшие рисунки на стене. «Катюша… что мне делать? — шептал он в тишину. — Я встретил женщину. Она добрая. Она понимает. Она мне нравится. Но я чувствую себя… предателем. Как будто изменяю маме. И тебе».
И тогда, в густой тишине, ему почудился голос. Чистый, звонкий, немножко театральный: «Папочка, мама бы хотела, чтобы ты был счастлив. И я тоже хочу». Может, это было самовнушение, наваждение от усталости. Но в тот момент он почувствовал нечто, похожее на разрешение. На крошечный, робкий лучик света, пробившийся сквозь бетонную плиту его вины.
Прошёл ещё месяц. Дмитрий ловил себя на том, что постоянно думает об Анне. Ждёт субботы с нетерпением, которого не знал годами. Он чувствовал вину — острую, режущую. Но рядом с ней бушевало другое чувство — радость быть живым. Работа в центре стала для него не долгом, а возможностью быть рядом с ней, видеть, как она с лёгкостью и терпением находит путь к самым замкнутым детям, как её смех, звонкий и искренний, растворяется в общем шуме.
Стёпа, этот маленький старичок, давно всё понявший, подошёл к нему как-то раз, когда Дмитрий красил подоконник. «Дядя Дима, а почему вы тётю Аню в кино не пригласите? Она вам нравится — это же видно».
Дмитрий покраснел до корней волос, точно школьник, пойманный с записочкой. «Откуда ты знаешь?»
«Да все дети знают! — рассмеялся Стёпа, и в его смехе впервые прозвучала настоящая, беззаботная детскость. — Вы на неё смотрите так же, как мой папа на маму смотрел. И она на вас — тоже».
В середине сентября Дмитрий набрался духу. Они сидели в своём кафе, Анна рассказывала о новой девочке, которая боялась мужских голосов. Сердце Дмитрия колотилось так, что он боялся, она услышит.
«Анна, — перебил он её, сжимая под столом холодные ладони. — Не хотели бы вы… то есть, может быть, сходим куда-нибудь? Не так, как всегда. А… на свидание». Он выпалил это и замер, ужаснувшись собственной смелости. «В театр, например! — поспешно добавил он, видя, что она замолчала. — Если хотите, конечно…»
Анна посмотрела на него. И медленно-медленно улыбнулась. Той самой улыбкой, которая с первой встречи врезалась ему в память — мягкой, тёплой, всепонимающей. «Очень хочу», — сказала она просто.
Они договорились. В Малом театре в ближайшую субботу шли «Три сестры». Дмитрий помнил, что Вера обожала Чехова, и на миг почувствовал знакомый укол под ложечкой. Но впервые он не дал этому чувству захлестнуть себя. «Я имею право, — сказал он себе сурово. — Имею право дышать. И жить».
Вся неделя прошла в мучительном, сладком напряжении. Он купил новую рубашку — тёмно-синюю, «оттеняющую цвет глаз», как уверяла продавщица. Сходил к парикмахеру, а не подстригся привычно машинкой перед зеркалом в ванной. Даже вспомнил про одеколон, пузырёк которого стоял нетронутым с незапамятных времён.
В пятницу вечером страх накрыл его с новой силой. Он сидел в комнате Кати, сжимая в руках телефон, палец замер над кнопкой вызова Анны. Отменить. Надо всё отменить. Это ошибка, предательство, путь в никуда. «Что делать, Катюша? — прошептал он в темноту. — Я боюсь забыть. Забыть мамин смех, твои стихи…»
И снова, будто сквозь толщу лет, донеслось эхо: «Папа, ты же не забыл нас за эти десять лет. Почему ты забудешь теперь?»
В субботу вечером он стоял у колонн театра за целых полчаса до начала. Нервно поправлял неудобный галстук, сверял время на часах с боем курантов, чувствовал, как ладони потеют в новых перчатках. Сердце стучало, отдаваясь в висках гулким, живым эхом. Он боялся. Но он был здесь.
Когда он увидел её, идущую по вечерней площади в потоке нарядных людей, его сердце сжалось, а потом забилось с такой бешеной силой, что он едва не задохнулся. Анна была в тёмном элегантном платье и лёгком плаще, её русые волосы были убраны в аккуратную причёску, открывая шею. Она выглядела… не просто красиво. Она выглядела как надежда. Как сама жизнь, которая, оказывается, ещё возможна.
«Вы… прекрасно выглядите», — выдохнул он, когда она подошла, и его голос дрогнул.
Она покраснела, опустив глаза, и в этом мимолётном смущении было что-то невероятно трогательное. «Спасибо. Я… признаюсь, так давно не была в театре с мужчиной. Немного нервничаю». Это признание пронзило его. Значит, это важно. Значит, этот шаг в неизвестность делает не только он.
«Я тоже волнуюсь, — признался он, глядя прямо на неё. — Последний раз я был в театре десять лет назад. С женой».
Анна не смутилась, не отвела взгляд. Она просто взяла его под руку, легко и уверенно. Её прикосновение было тёплым якорем в бушующем море его эмоций. «Тогда будем волноваться вместе», — сказала она просто, и они пошли навстречу светящимся окнам театра.
Спектакль начинался в восемь. Дмитрий, купил билеты заранее — места в десятом ряду партера, не самые лучшие, но и не худшие. Хотелось, чтобы всё было «как у людей», правильно. Сначала он не мог сосредоточиться ни на чём, кроме её присутствия. Тепло её плеча, когда она наклонялась, чтобы что-то шепнуть. Тонкий, едва уловимый аромат её духов — не сладкий, а свежий, как трава после дождя. Её тихое, ровное дыхание. Он боялся пошевелиться, боялся, что она услышит бешеный стук его сердца, который отдавался у него в ушах гулким барабанным боем.
В антракте они вышли в шумное, нарядное фойе. Анна была оживлена, её глаза сияли. «Какая игра! Актёры — просто божественны. Особенно та, что Ирину играет, — говорила она, и её лицо светилось искренним восторгом. — Такая лёгкость, такая искренность! Чувствуется, она не играет, а живёт на сцене». Дмитрий кивал, но слышал её лишь краем сознания. Он смотрел на неё, на это живое, одухотворённое лицо, и думал, как давно он не видел рядом с собой человека, способного так просто и ясно радоваться искусству. Давно ли он сам что-то чувствовал, кроме боли?
Второе действие началось через пятнадцать минут. Постепенно, под гипнотическое звучание чеховских монологов, Дмитрий начал расслабляться. Он стал следить за сюжетом, за мечтами трёх сестёр о Москве, о другой, яркой жизни. Ирина, младшая, была особенно трогательна в своей чистой, почти детской вере в будущее.
«В Москву! В Москву!» — звучало со сцены, и Дмитрий невольно подумал о Кате. О её мечтах о большой сцене, о славе, о биноклях, направленных на неё из темноты зала. Грусть накатила тёплой, привычной волной, но сегодня она была не такой удушающей. Она была светлой печалью о несбывшемся.
И вот в один из моментов актриса, игравшая Ирину, повернулась к залу в профиль, произнося страстный монолог о надежде. И Дмитрий… замер. Весь мир сузился до точки на сцене. Сердце не то чтобы заколотилось — оно провалилось куда-то в бездну, а потом вырвалось наверх с такой чудовищной силой, что в глазах потемнело.
Лицо.
Это было лицо, которое он помнил в мельчайших деталях. Сине-голубые, чуть раскосые глаза с невероятно длинными, тёмными ресницами. Та самая форма губ — с чуть полноватой нижней губой, которую Катя всегда кусала, когда сосредотачивалась. Прямой, уверенный нос. Высокий, ясный лоб. И… родинка. Маленькая, аккуратная тёмная точка чуть ниже левого глаза. Та самая. В том самом, единственном месте.
Дмитрий зажмурился, с силой протёр глаза и снова уставился на сцену. Нет, это не галлюцинация. Это не игра расстроенного воображения. На сцене, в свете софитов, стояла не тринадцатилетняя девочка, а взрослая, прекрасная девушка лет двадцати трёх. Но каждое её движение, каждый жест были смертельно, до мурашек знакомы. Этот лёгкий поворот головы, когда она задумывалась. Эта привычка небрежно поправлять волосы кончиками пальцев. Эта манера слегка наклонять голову, слушая партнёра, словно заглядывая ему в душу.
«Боже мой…» — хрипло вырвалось у него, и он неосознанно, с такой силой вцепился в руку Анны, что она ахнула от боли.
«Дмитрий! Что с вами?» — её встревоженный шёпот прозвучал где-то очень далеко.
Он не мог ответить. Его взгляд был прикован к сцене, как железным гвоздём. Актриса сделала шаг вперёд, к самой рампе, и свет упал на её лицо ещё отчётливее. Родинка. Та самая, крошечная, ничем не примечательная родинка, по которой он десять лет назад, в ледяном морге, опознал бездыханное тело своей дочери.
«На сцене… моя погибшая дочь», — прошептал он, и слова прозвучали чужим, разбитым голосом, помимо его воли.
Анна резко обернулась, её взгляд метнулся от его искажённого лица к сцене и обратно. «Дмитрий, вам нехорошо. Давайте выйдем», — сказала она тихо, но твёрдо, пытаясь приподнять его за локоть.
Но он был парализован. Ноги стали ватными, руки тряслись мелкой, неконтролируемой дрожью. Во рту пересохло. Актриса отошла вглубь сцены, но он видел только её. Все остальные актёры, декорации, текст — всё расплылось, стало ненужным фоном. Существовала только она. Девушка с лицом его мёртвой Кати.
«Это невозможно… — бормотал он, не отрывая взгляда. — Она мертва. Я сам… я сам её опознал. Я видел…» Голос сорвался.
Анна положила руку ему на плечо, пытаясь удержать, успокоить. «Дмитрий, это не ваша дочь. Ваша дочь погибла. Это просто поразительное сходство. Случайность. Такое бывает…» Но её слова не долетали. Они разбивались о стену нахлынувших воспоминаний, ясных и жутких.
Вот Катя, четырёхлетняя, стоит на табуретке и с пафосом читает Агнию Барто на весь двор. Вот она, в семь, устраивает домашний театр, заставляя плюшевых зверей играть в её пьесах. «Папа, а правда, что актрисы становятся знаменитыми?» — «Конечно, солнышко, если очень сильно стараться и верить в свою мечту».
А сейчас на сцене настоящего театра, под аплодисменты сотен людей, стояла девушка, похожая на его дочь как две капли воды. И играла. Именно так, как мечтала Катя. По щекам Дмитрия текли слёзы, но он их не чувствовал. Всё вокруг — Анна, зал, сам театр — потеряло очертания, расплылось в тумане. Ясно было только одно: безумная, чудовищная, невозможная догадка, которая с каждой секундой крепла в его измученном мозгу, превращаясь в навязчивую идею.
А что, если… Нет, не может быть.
Но что, ЕСЛИ?
Что если в том аду, в шоке, среди десятков изуродованных тел, он совершил чудовищную ошибку?
Что если та девочка под простынёй была не его Катей?
Что если… его дочь жива?
Он не помнил, как закончился спектакль. Когда занавес медленно пополз вниз под гром аплодисментов, он сидел недвижимо, словно вырубленный. Анна несколько раз тронула его за плечо, назвала по имени, прежде чем он вздрогнул и обернулся на неё пустым, невидящим взглядом.
«Дмитрий, идёмте. Сейчас же», — её голос звучал как приказ, полный тревоги и сострадания. Она буквально подняла его с кресла и, крепко взяв под руку, повела к выходу, лавируя между встающими зрителями.
На улице пахло осенней прохладой, опавшей листвой и выхлопными газами. Дмитрий жадно, с судорожными всхлипами, глотал холодный воздух, пытаясь вернуть себе способность мыслить.
«Садитесь», — Анна мягко, но настойчиво усадила его на холодную каменную скамейку у театральной колоннады. «Дышите. Глубоко. Медленно». Но его всего трясло. В висках стучало. И в голове, снова и снова, как заевшая пластинка, крутилась одна и та же мысль, обрастая дикими, безумными подробностями.
«Анна, — он схватил её руки своими ледяными пальцами, впиваясь в неё взглядом, полным животного ужаса и надежды. — Я не сошёл с ума. Понимаю, как это звучит. Но это была она. Моя Катя. Только… взрослая».
«Дмитрий, послушайте меня. Внимательно». Анна села на скамейку рядом, повернулась к нему всем телом и заговорила ровным, мягким, но необычайно чётким голосом. Голосом профессионала, который видел подобное не раз. «Я много работала с людьми после тяжёлых травм. То, что ваш мозг выхватывает знакомые черты в толпе, находит сходство там, где его нет — это абсолютно нормально. Это защитный механизм, попытка найти утраченное. Особенно в моменты сильного эмоционального напряжения. А сегодня… сегодня для вас важный, волнительный день. Вы взволнованы. Всё это накладывается».
«Родинка, — перебил он её, и его голос звучал упрямо и глухо. — Не просто сходство. Родинка. Такая же. В том же самом месте. Это не может быть случайностью».
«Дмитрий, — Анна положила ладонь ему на руку, стараясь успокоить дрожь. — Родинки не являются уникальными идентификаторами. У миллионов людей есть родинки под левым глазом. Это распространённая анатомическая особенность».
«Нет! — он резко встал, сбрасывая её руку. — Вы не понимаете! Эта родинка была особенной! Катя её ненавидела, комплексовала, мечтала удалить! А я… я говорил ей, что это её изюминка, что она делает её непохожей на других! И у этой… этой актрисы! Такая же! Такая же форма, такое же место!»
Анна тяжело вздохнула, но в её глазах не было раздражения, только глубокая печаль и озабоченность. «Хорошо. Хорошо, Дмитрий. Если это единственный способ вас успокоить, давайте проверим. Давайте выясним, кто эта девушка. Самый простой способ — спросить у администрации театра».
Они вернулись в почти опустевшее здание. В фойе оставался лишь дежурный администратор, пожилой, уставший мужчина в потрёпанном пиджаке, который методично собирал разбросанные программки.
«Простите, — Дмитрий подошёл к нему так стремительно, что тот настороженно отшатнулся. — Не подскажете, как зовут актрису, которая играла сегодня Ирину?»
Администратор испытующе посмотрел на него поверх очков. «А вам зачем? Личные данные артистов мы не разглашаем. Политика театра».
«Это очень важно, — настаивал Дмитрий, и в его голосе зазвучала отчаянная мольба. — Мне кажется… я знал эту девушку много лет назад. Ещё ребёнком. Это… семейное дело».
Мужчина поколебался, пожал плечами. «Роль Ирины исполняла Екатерина Никитина. Больше ничего сказать не могу». Он произнёс это нехотя, словно делая одолжение.
«Екатерина… — имя отозвалось в сердце глухим ударом. — А фамилия… не Латышева?»
«Никитина, — повторил администратор, уже с раздражением. — Она у нас второй сезон, очень перспективная. Всё».
«А возраст её можно узнать? Сколько ей лет?» — Дмитрий не отступал.
Лицо администратора потемнело. «Молодой человек, я и так сказал лишнее. Если есть дело — пишите записку, передадим. Личного общения не устраиваем». Он решительно повернулся к ним спиной, давая понять, что разговор окончен.
Анна мягко, но твёрдо потянула Дмитрия за рукав. «Спасибо вам», — бросила она администратору и вывела Дмитрия на улицу.
На холодном тротуаре Дмитрий был похож на раскалённую пружину. «Екатерина, — бормотал он, шагая взад-вперёд. — Её зовут Екатерина. И возраст… на вид как раз двадцать три. Моей Кате сейчас было бы двадцать три…»
«Дмитрий, — Анна говорила терпеливо, но её голос дрогнул. — Екатерина — одно из самых распространённых имён. И двадцать три года — самый обычный возраст для молодой актрисы. Это не доказательства. Это… совпадения».
«Но что, если это не совпадения?» — выкрикнул он, останавливаясь перед ней. Его глаза горели лихорадочным блеском.
«А что, если это просто совпадения? — мягко, но настойчиво парировала она. — Что, если вы сейчас разорвёте своё сердце и свой покой, которого едва коснулись, напрасно?»
Дмитрий замер. Осенний ветер трепал его волосы. «Анна, я понимаю. Я прекрасно понимаю, как это выглядит со стороны. Вы думаете, что я сошёл с ума от горя. Может, так и есть. Но я… я не могу просто сделать вид, что ничего не видел. Не могу отмахнуться. Мне нужно знать. Наверняка.»
Анна долго смотрела на него. В её карих глазах боролись сочувствие, тревога и что-то ещё, похожее на страх — не за себя, а за него. «И что ты хочешь делать?» — спросила она уже тише, без профессиональной дистанции.
«Не знаю, — честно признался он, и в его голосе впервые прозвучала растерянность. — Но что-то делать нужно. Иначе эта неопределённость… она меня убьёт.»
На следующий день Дмитрий не пошёл на работу. Впервые за десять лет он, не моргнув глазом, позвонил и сказал, что заболел. Анна предлагала поехать с ним, быть рядом, но он отказался, почти грубо. «Нет. Я должен разобраться в этом сам. Если я… если я ошибся, то не хочу, чтобы ты видела это мое унижение. Моё безумие.»
Первым делом он поехал на кладбище. Стоял перед двумя одинаковыми серыми плитами, вчитываясь в знакомые имена, и пытался силой воли вызвать в памяти тот день в морге. Но память была коварна и размыта. Шок. Дикая головная боль от сотрясения. Тусклый зеленоватый свет. Белая простыня. Пятно под глазом… Родинка? Была ли это точно родинка? Или сгусток запёкшейся крови, грязи, синяк? Он тогда не всматривался. Он увидел пятно, увидел каштановые волосы, хрупкое детское тело — и его мир рухнул. Он не проверял. Он принял на веру, потому что иного исхода его разум принять не мог.
«Верочка… — прошептал он, касаясь пальцами холодного камня с её именем. — Прости. Вдруг… вдруг я ошибся? Вдруг наша девочка жива?» Ветер свистел в голых ветвях, унося его слова в серое небо. Ответа не было.
Затем он, через знакомых, через настойчивые звонки, нашёл того самого сотрудника, Андрея Петровича. К своему удивлению, он всё ещё работал в морге, хотя выглядел на все семьдесят.
«Латышев? — старик прищурился, вглядываясь в его лицо. — Железнодорожная катастрофа… десять лет назад. Да, помню. Тяжёлое дело. А что случилось?»
«Андрей Петрович… документы. По тому делу. Они сохранились? Протоколы опознания, фото… что-нибудь?»
Мужчина настороженно помолчал. «А зачем?»
Дмитрий, спотыкаясь, сбивчиво рассказал про театр, про лицо на сцене, про родинку. Про то, что творится у него внутри. Андрей Петрович слушал, не перебивая, его лицо оставалось непроницаемым. Потом он тяжело вздохнул.
«Знаете, что… Такое бывает. Чаще, чем кажется. Люди приходят через годы, через десятилетия. Сомнения гложут. Приезжайте завтра к девяти. Попробуем покопаться в архиве. Только ничего не обещаю — бардак там, да и что сохранилось за десять лет…»
«Спасибо, — выдохнул Дмитрий с таким облегчением, будто ему подарили глоток воздуха. — Обязательно буду.»
Вечером зазвонил телефон. Анна.
«Как дела?» — её голос был тёплым и очень осторожным.
«Завтра иду смотреть архив. В морге».
«Дмитрий… Я понимаю, что ты ищешь ответы. И это правильно. Но… будь готов. К любой правде».
«Что ты имеешь в виду?»
«Если окажется, что твоя дочь действительно погибла… тебе придётся заново пережить эту потерю. Это будет новая, свежая рана. А если… если окажется, что она жива, — голос Анны стал ещё тише, — подумай. Подумай, что она пережила за эти годы. Где была? Почему не искала тебя? Какая боль могла её заставить молчать? Правда может быть разной, Дмитрий.»
«Вы правы, — согласился он, и голос его звучал глухо. — Но я всё равно должен знать».
Ночь была бесконечным кошмаром. Он ворочался в холодной постели, и его разум, будто сорвавшаяся с цепи, гонял один сценарий за другим. А что, если она потеряла память? Тогда всё сходится: чужое имя, отсутствие поисков. А что, если её удочерили, и она счастлива в новой семье? Тогда имеет ли он право ворваться в её жизнь? А что, если она думает, что он её бросил, не искал?
Эта мысль была самой страшной. И тут же, как холодный душ, накатывала трезвая, убийственная мысль: А что, если это просто похожая девушка, и ты, старый дурак, готов разорвать и свою, и её жизнь из-за призрака? К утру он был измождён, с ввалившимися глазами и трясущимися руками. Но под этой физической слабостью горела стальная решимость — узнать правду, какой бы горькой она ни была.
Ровно в девять он уже был у мрачного здания. Андрей Петрович выглядел ещё более иссохшим, но в его потухших глазах мелькнуло знакомое сочувствие. «Ночь не спали?» — участливо спросил он, взглянув на осунувшееся лицо Дмитрия.
«Не очень», — коротко бросил тот.
«Понимаю. Пойдёмте.»
Архив представлял собой длинный подвал с низкими сводами, пропахший плесенью, пылью и безнадёжностью. Пожилая архивариус, получив от Андрея Петровича кивок, долго, ворча себе под нос, рылась в стеллажах, заваленных картонными коробками. «Июнь… пятнадцатый… Железнодорожная катастрофа… Вот, кажется. Дело номер сорок семь.»
Толстая, засаленная папка легла на стол перед Дмитрием. Его пальцы онемели. Он открыл её. Наверху лежал протокол опознания с его собственной, неуверенной подписью, сделанной десять лет назад дрожащей рукой. Под ним — фотографии. Чёрно-белые, безжалостно чёткие. Теперь, без шока, без тумана горя, он смог разглядеть то, что упустил тогда.
Девочка. Похожая. Да, возраст примерно тот же. Да, есть пятнышко под левым глазом. Но… нос. У Кати он был прямым, с аккуратным кончиком. У этой девочки — чуть шире, с другой горбинкой. Подбородок… Катин подбородок был острым, упрямым. У этой — мягче, круглее. И рост. В протоколе чёрным по белому: 148 сантиметров. Сердце Дмитрия ёкнуло. Он помнил это с жуткой ясностью: перед отъездом они мерились с Катей, и она, ликуя, объявила, что выросла до 155 сантиметров. Она так гордилась этим.
«Андрей Петрович… — его голос дрожал, как натянутая струна. — А были… были ли среди погибших другие дети? Девочки того же возраста?»
Архивариус, не поднимая головы, продолжила листать подшивку. «Было несколько детей… опознанных… А, вот. Девочка, тринадцать-четырнадцать лет. Дело номер три. Неопознанная. Рост… 156 сантиметров.»
156. Почти в точку. Лёд пробежал по спине.
«А что… что стало с неопознанными?»
«Хоронят за счёт города. На отдельном участке. А пострадавших… выживших везли по разным больницам. Их документы — в больничных архивах.»
Мысль ударила с такой силой, что у Дмитрия потемнело в глазах. Если та девочка под простынёй — не Катя… то где его дочь? В безвестной могиле под чужим номером? Или… или среди тех, кто выжил?
«Спасибо… — прошептал он. — Можно… копии?»
«Можно. Только помните, — старик посмотрел на него с невыразимой грустью, — не всякая правда лечит. Иногда она добивает.»
Дмитрий кивнул. Он уже перешёл Рубикон.
Следующей точкой, по наводке Андрея Петровича, стала городская больница. В её подвальном архиве царил тот же полумрак и запах старой бумаги. Молодая, усталая сотрудница, получив наводку «от Петровича», поворчала о сложностях, но повела его к металлическим стеллажам. «Июнь, пятнадцатый, ж/д катастрофа… — бормотала она, водя пальцем по этикеткам. — Вот, кажется, эта коробка.»
В картонной коробке лежали папки, аккуратно подшитые. Каждая — сломанная судьба. Дмитрий листал их одну за другой, вчитываясь в сухие строки диагнозов. Взрослые, старики, дети. Его пальцы замерли на одной из карт. Запись была скупой, но каждая строчка вонзалась в сердце, как нож.
«Ребенок девочка 13-14 лет. Тяжёлая ЧМТ. Ретроградная амнезия полная. Множественные переломы (рёбра, левая лучевая кость). Без документов. Родственники не установлены.»
Он продолжил читать, едва переводя дыхание. Отчёты о лечении, скупые заметки о состоянии. «18.06 — кома, состояние крайне тяжёлое… 25.06 — слабая реакция на болевые раздражители… 03.07 — выведена из комы. Память на события до травмы отсутствует. Не помнит имени, не узнаёт себя в зеркале… 10.07 — физическое состояние стабилизировано. Память не восстановлена. Поиск родственников результатов не дал… 01.08 — выписана. В связи с отсутствием идентификации и опекунов переведена в детский дом №15. Рекомендовано наблюдение детского психолога…»
И в самом конце, на отдельном листке, приколотом скрепкой, — другая рука, другой почерк. Сухая, канцелярская приписка:
«Декабрь 2015 г. Ребёнок (девочка, ~14 лет) удочерена семьёй Никитиных, Олегом Владимировичем и Юлией Петровной. Присвоено имя: Екатерина Никитина.»
Никитина. Та самая фамилия из театра. Воздух вырвался из лёгких со свистом. Но это ещё не всё. Его взгляд упал на графу «Особые приметы». Там, под типовыми описаниями, стояли две строчки:
«Родинка под левым глазом. Послеоперационный рубец в правой подвздошной области (аппендэктомия).»
Аппендицит. Кате удаляли аппендикс в десять лет. Они с Верой не отходили от её кровати в этой же самой больнице. Он помнил всё: цвет стен в палате, запах антисептика, её испуганные глаза, когда её везли в операционную. Шрам. У неё остался шрам.
«Боже… мой…» — хриплый шёпот сорвался с его губ. Медицинская карта выскользнула из ослабевших пальцев и с мягким шорохом упала на бетонный пол.
«Что-то не так?» — встревожилась сотрудница архива, наклоняясь, чтобы поднять бумаги.
«Это… — Дмитрий схватился за холодный металл стеллажа, мир поплыл и закружился. — Это моя дочь. Она… жива.»
Слова повисли в пыльном воздухе, наполняя его невероятным, чудовищным смыслом. Десять лет. Десять долгих, беспросветных лет он нёс в себе гроб с её телом. Каждый день он хоронил её заново. А она… она дышала. Жила. Забыла его. Выросла. Стала другой. Екатериной Никитиной. Актрисой.
Осознание обрушилось на него всей своей невыносимой тяжестью. Он прожил десятилетие в аду, оплакивая живого человека. А она все эти годы существовала в каких-то сантиметрах от него, в том же городе, дыша тем же воздухом, не зная, что где-то есть отец, который давно похоронил её в своём сердце. Они были так близко. И так бесконечно, чудовищно далеко друг от друга.
«Мужчина, вам нехорошо? Вы совсем белый!» — голос девушки-архивиста прозвучал как из-под воды. Она подхватила его под локоть, усаживая на стул. «Воды принести?»
«Спасибо… да…» — пробормотал он, но мысли его были далеко. Пока она суетилась у кулера, его руки, действуя с какой-то животной решимостью, выхватили телефон. Он судорожно фотографировал каждую страницу, каждый листок с драгоценными, чудовищными записями. Размытые строчки, печати, подписи — всё должно было остаться у него. Навсегда.
Едва девушка поставила перед ним стакан, он, борясь с тряской в пальцах, набрал номер. Не с первого раза — пальцы скользили, попадая не туда.
«Анна… — выдохнул он, когда на том конце взяли трубку. — Я нашёл. Это она. Это Катя. Она жива. Анна, она всё это время была жива.»
«Дмитрий, успокойся. Где ты? Что случилось?» — её голос, обычно такой мягкий, стал резким, полным профессиональной тревоги.
«В больнице… архив. У меня карта… медицинская. Я сфотографировал. Девочка… потеря памяти… усыновили… Никитины… Это она, Анна. Это моя дочь.» Он говорил обрывисто, захлёбываясь.
«Я еду. Сиди и ничего не делай. Слышишь? Ничего. Пока я не приеду.»
Но её предостережение уже не имело силы. Огненный шар надежды, ужаса и отчаяния катился впереди него, сметая все преграды. Выцарапав из памяти адрес детского дома из карты, он выскочил на улицу и, не помня себя, понёсся через весь город.
Детский дом №15 ютился в облупленном двухэтажном здании на самой окраине, напоминая скорее забытый всеми сарай, чем место, где растут дети. Дмитрий ворвался в приёмную с лицом, искажённым такой мукой, что секретарша инстинктивно отшатнулась. Заведующая, Мария Петровна — строгая женщина с усталыми глазами за очками, — сначала попыталась навести порядок.
«Приёмные часы по вторникам и четвергам. Без предварительной записи…»
«Понимаете… — Дмитрий, не слушая, тыкал ей в лицо экраном телефона с фотографиями карты. — Есть основания полагать… Девочка, которая была у вас в 2015-м… это моя дочь. Я ошибся… после катастрофы… я её опознал неверно.»
Мария Петровна взяла телефон, долго и внимательно всматривалась в снимки. Потом подняла на него взгляд — тяжёлый, изучающий. «Проходите», — сказала она наконец, отодвигая дверь в свой кабинет.
Кабинет был крошечным, уютным, с детскими рисунками на стенах и горшками с геранью на подоконнике. Она молча поставила перед ним чашку чая. Запахло ромашкой и старой мебелью.
«Я помню эту девочку, — начала она тихо, как будто боялась спугнуть память. — Катю. Её привезли к нам из больницы в июле. Состояние… Состояние было тяжёлым. Не только физически. Она была пустым сосудом. Не помнила ничего. Ни имени, ни того, откуда она, кто её родители… Это был… чистый лист.»
«Как… как она?» — с трудом выдавил Дмитрий.
«Сначала? Было очень тяжело. Представьте: ты просыпаешься, и весь твой мир — это четыре стены и чужие лица. Она плакала по ночам. Боялась прикосновений, резких звуков. Мы ждали, что память вернётся. Месяц, два… Но прошли месяцы, а в её глазах так и оставалась эта пустота. Эта пропасть.»
«А как вы её называли?»
«Она сама попросила. Сказала, что имя «Катя» ей нравится. Будто где-то в глубине что-то отзывалось. А фамилию дали временную — Петрова.»
Каждое слово било по Дмитрию, как молот. Его девочка. Его весёлая, талантливая Катюша, которая командовала домашними спектаклями, жила здесь, в этой казённой комнате, с клеймом «Петрова» и дырой в памяти вместо детства.
«Но, знаете, — голос Марии Петровны смягчился, в нём появились тёплые ноты, — это была удивительная девочка. Умная. Цепкая. Схватывала всё на лету. И талант… У неё был потрясающий, врождённый талант к сцене. Мы организовали театральный кружок, и она… она просто зажглась. Как будто нашла себя. Как будто это было единственное, что осталось нетронутым в той катастрофе.»
«Она всегда мечтала стать актрисой, — прошептал Дмитрий, и слёзы снова подступили к горлу. — С самых малых лет.»
«Вот видите? — Мария Петровна развела руками. — Память можно стереть. Личность можно сломать. Но талант… он сидит в самой крови. Он выжил.»
«Усыновители… Никитины.»
«Олег Владимирович и Юлия Петровна. Прекрасные люди. Они не могли иметь своих детей. Увидели Катю и… сердце дрогнуло. Она тоже к ним потянулась. Юлия Петровна — учительница музыки, человек с тонкой душой. Олег Владимирович — инженер, но с пониманием отнёсся к её увлечениям. Они всячески поддерживали её путь в театр.»
«А она… как она отнеслась к удочерению?» — спросил Дмитрий, боясь услышать ответ.
«Хорошо. Она была благодарна. Но… она всегда знала. Знала, что где-то есть её настоящие родители. Часто спрашивала, не ищет ли её кто. Не приходят ли письма…»
Это было последней каплей. Дмитрий сжал голову руками, сдерживая рыдание. Пока он приносил цветы на пустую могилу, его дочь, его живая, дышащая дочь, ждала. Ждала, что папа найдёт её. Ждала десять долгих лет.
«Контакты… — хрипло выпросил он. — Дайте мне их контакты.»
Мария Петровна помолчала. Её лицо стало серьёзным, почти строгим. «Дмитрий Сергеевич, поймите. Если это действительно ваша дочь, то Никитины растили её как родную десять лет. Они — её семья. Она взрослый человек. И решать теперь должна она. Я не могу просто так раздавать их данные.»
«Дайте мне хотя бы шанс! Хотя бы возможность встретиться! Я не буду требовать, не буду давить! Просто… поговорить. Узнать, счастлива ли.»
Заведующая долго смотрела на него, взвешивая что-то. «Хорошо. Но сначала я сама поговорю с Никитиными. Объясню ситуацию. Если они согласятся — передам ваши контакты. И, конечно, потребуется анализ ДНК. Без этого никак.»
«Конечно! Что угодно!»
Следующие дни растянулись в бесконечную пытку ожидания. Дмитрий не мог усидеть на месте. Он бродил по квартире, как призрак, останавливаясь на пороге комнаты Кати, трогая её вещи, вглядываясь в рисунки на стене. Теперь они смотрели на него иначе — не как памятник утрате, а как ключ к живому человеку, который где-то рядом.
Анна была рядом. Она молча готовила ему еду, которую он не ел, наливала чай, который остывал нетронутым.
«А что, если она не захочет меня видеть? — мучился он в очередной бессонной ночи. — Что если у неё теперь настоящая семья, и я для неё — просто призрак из кошмарного прошлого, которое она забыла? Что если я всё разрушу?»
«Дмитрий, — тихо говорила Анна, беря его холодные руки в свои. — Ты забываешь главное. Она хотела, чтобы её нашли. Мария Петровна подтвердила. Но… прошло десять лет. Она выросла в другой семье. Возможно, она уже не хочет ворошить прошлое. А возможно, хочет больше всего на свете. У неё есть право знать правду. И у тебя — право её сказать.»
На второй день, ближе к вечеру, зазвонил телефон. Незнакомый номер. Дмитрий схватил трубку так, что чуть не выронил.
«Дмитрий Сергеевич? Это Мария Петровна. Я поговорила с Никитиными.»
Мир замер.
«Они… в шоке, конечно. Но согласны на встречу. Олег Владимирович хочет сначала поговорить с вами лично. Без Кати.»
«Когда?» — односложно вырвалось у него.
«Завтра. В два часа дня. В кафе «У камина» на улице Мира. Знаете?»
«Найду. А… Катя? Она знает?»
«Пока нет. Никитины хотят сначала во всём убедиться сами. Для них это… понимаете, это тоже огромный удар. Они боятся её ранить.»
Дмитрий понимал. Он понимал всё слишком хорошо. Десять лет — это целая жизнь. Десять лет эти люди, Олег и Юлия, были для Кати отцом и матерью. Они забирали её из школы, лечили её ссадины, радовались её успехам, утирали слёзы после первых неудач. Они вложили в неё душу. А он, Дмитрий, для них был лишь призраком, трагической строчкой в медицинской карте, которую все давно забыли. И вот этот призрак материализовался и требовал своё. Не отнимать — нет. Но предъявить права на часть её сердца, которое уже было поделено.
Вечером он сидел в её комнате, в кресле у окна, и смотрел в темноту, где угадывались силуэты рисунков на стене. «Катюша… — мысленно говорил он, обращаясь к той тринадцатилетней девочке, которая, как он теперь знал, всё это время жила в другой семье. — Завтра я увижу людей, которые растили тебя. Дали тебе дом, когда я… когда я сдался. Они, наверное, очень хорошие. Ты выросла с ними красивой, талантливой… Я не хочу отнимать тебя. Я не имею права. Я просто хочу, чтобы ты знала… чтобы ты знала, что у тебя была мама, которая тебя обожала. И папа, который все эти годы нёс в себе твою могилу, не зная, что ты… дышишь.»
На следующий день в кафе он пришёл, как и в театр, за полчаса. Нервы были натянуты до предела. Он теребил бумажную салфетку, разрывая её на мелкие клочки, то и дело проверял беззвучный телефон, ловил на себе любопытные взгляды официанток.
Ровно в два в дверь вошли они. Мужчина — Олег — подтянутый, спортивный, с умным, настороженным взглядом, в котором читалась внутренняя сила. Женщина — Юлия — немного младше, с мягкими, добрыми чертами лица, но сейчас и её лицо было сковано напряжением.
«Дмитрий Сергеевич?» — Олег подошёл прямо к его столику. Голос был ровным, деловым, без намёка на враждебность, но и без тепла. «Я Олег Никитин. Это моя жена, Юлия.»
Они сели. Заказали кофе, но чашки оставались нетронутыми, как ритуальные предметы на алтаре трудного разговора.
«Мы не знали, — первым нарушил тягостное молчание Олег, глядя прямо на Дмитрия. — Если бы знали, что у неё есть отец… мы всё равно её удочерили бы. Не могли бы иначе. Но мы бы помогли найти вас. Сделали бы всё, что положено по закону и по совести.»
«Я никогда не сомневался, что вы её любите», — тихо сказал Дмитрий. И начал рассказывать. Всё с самого начала. Не торопясь, давая каждому слову упасть и отзвучать. Про дождь за окном вагона, про отдельный билет, про удар, ад и ту самую ошибку в морге, которая украла у него десять лет и у неё — прошлое. Он не оправдывался. Он просто констатировал факты, голым, беззащитным, как рана.
Олег и Юлия слушали, не перебивая. Юлия время от времени касалась платочком уголков глаз. Когда он закончил, в наступившей тишине было слышно биение собственного сердца.
«Для нас Катя… она наша дочь, — проговорила Юлия, и её голос, обычно мелодичный, дрогнул. — Во всех смыслах. Мы растили её, мы её гордость. Мы помогли ей стать той, кем она стала. Но… она всегда знала, что мы не её кровные родители. И она всегда, всегда мечтала найти свою настоящую семью. Спрашивала… ждала…»
«Когда… когда я смогу её увидеть?» — спросил Дмитрий, и в его голосе прозвучала мольба, которую он уже не мог сдерживать.
Олег обменялся взглядом с женой. Было видно, как эта мысль причиняет им боль, но в их глазах читалось и понимание. «Завтра. В четыре. В кафе рядом с её театром. Мы… мы подготовим её.»
Ночь перед встречей стала новым витком ада. Дмитрий метался по квартире, представляя миллион сценариев. Что он скажет? Как объяснит эти десять лет пустоты? Как докажет, что не бросил, не забыл? Он рылся в старых коробках, искал не просто фотографии, а доказательства своей любви, которые могли бы пробиться сквозь стену её амнезии.
Утром он перемерил весь гардероб. Хотел выглядеть достойно, но не чопорно, родным, но не навязчивым. Остановился на тёмно-синем свитере — таком, какой любила Вера. В этом был крошечный, тайный знак связи, никому, кроме него, не ведомый.
В кафе у театра он пришёл за целый час. Сидел у окна, смотрел на прохожих и думал о странности судьбы. Всего неделю назад он был одиноким вдовцом, сделавшим свой первый робкий шаг к жизни. А сегодня он ждал… кого? Дочь? Чужого человека со знакомым лицом? Призрак, который может рассыпаться от первого неверного слова?
В четыре ноль-ноль дверь открылась.
Вошла она. Та самая девушка со сцены, но теперь без грима, сценического света и дистанции. Просто молодая женщина в джинсах и простом белом свитере, с волосами, собранными в небрежный хвост. Она выглядела одновременно уверенной и растерянной. Её взгляд скользнул по залу, нашёл его у окна — и она замерла на месте, будто наткнувшись на невидимую стену. Потом, сделав глубокий вдох, она медленно, очень медленно пошла к его столику.
Дмитрий встал. Ноги были ватными. «Дмитрий Сергеевич… — прошептал он, представляясь, хотя это было глупо. — Катя…»
Они стояли, разделённые метром пустого пространства, и просто смотрели друг на друга. Дмитрий впивался взглядом в её лицо, выискивая и находя в нём каждую черточку той девочки: те же сине-голубые, чуть раскосые глаза, ту же родинку, тот же упрямый изгиб подбородка, который выдавал её характер. Но теперь это было лицо взрослой, самостоятельной женщины, с лёгкими морщинками у глаз от улыбок и, возможно, от забот. Она же изучала его — этого седеющего, усталого мужчину с глазами, полными такой боли и такой надежды, что смотреть было почти невыносимо. Искала в его чертах своё отражение, что-то родное, знакомое на ощупь души.
«Садитесь, пожалуйста», — наконец сказала она, и её голос, чистый и низкий, слегка дрогнул.
Они сели. Заказали кофе. Молчание повисло снова, но теперь оно было другим — не тягостным, а хрупким, как тонкий лёд.
«Я… я ничего не помню, — первой нарушила тишину Катя, глядя на свои руки, сложенные на столе. — Всё, что было до того дня… это белый шум. Пустота. Никитины… они для меня родители. Во всём. Они дали мне всё: любовь, дом, веру в себя. Но… я всегда хотела знать. Кто я. Откуда.»
«А я… я думал, что ты умерла, — выдохнул Дмитрий. Глаза его наполнились влагой. — Десять лет. Я носил это в себе каждый день. Каждую секунду. Виноватым. Бессильным. Думал, что не сберёг…»
Катя внимательно смотрела на него. Не с сочувствием психолога, а с сосредоточенностью человека, пытающегося разглядеть в тумане очертания берега. «Расскажите мне, — попросила она тихо. — Про маму. Про… про то, какой я была.»
И Дмитрий начал рассказывать. Сначала сбивчиво, потом, по мере того как оживали воспоминания, всё увереннее. О том, как Вера, её мама, могла одним своим смехом заполнить весь дом светом. Как Катя в пять лет, упав с велосипеда, не заплакала, а потребовала «починить железного коня». Как они всей семьёй ездили к бабушке в Краснодар, и запах жареных пирожков слышен до сих пор. И конечно, про театр. Про домашние спектакли, где она была режиссёром, сценаристом и главной звездой в одном лице.
«Актрисой… — она покачала головой, и в её глазах мелькнуло что-то вроде удивления. — Я ничего не помню. Но… это правда. Это будто… будто живёт где-то под кожей.»
«Некоторые вещи, — сказал Дмитрий, — сидят глубже памяти. В самой крови. В душе.»
Напряжение между ними постепенно, по капле, начало таять. Она задавала вопросы — осторожные, взвешенные. Он отвечал, и с каждым ответом в её глазах проступало не узнавание, а… понимание. Картина складывалась из кусочков, которые она держала в руках всю жизнь, не зная, как их сложить.
«У меня есть фотографии, — вдруг вспомнил он. — Если хочешь…»
Она кивнула. Дмитрий дрожащими руками достал телефон, нашёл зашифрованную папку, которую не открывал годами. И показал. Катя-младенец в кружевном конверте. Катя в три года с плюшевым медведем. Катя в семь на школьной линейке. Катя в тринадцать, за неделю до той роковой поездки, — высокая, худая, с уже осознанным, мечтательным взглядом.
Она долго, молча листала снимки на экране. Лицо её было сосредоточенным и непроницаемым. «Странно, — наконец прошептала она, не отрывая глаз от изображения тринадцатилетней девочки с родинкой под глазом. — Ничего не узнаю. Но… в то же время… будто что-то щёлкает. Как запах из детства, который ты не можешь назвать, но точно знаешь, что он был.»
Встречи стали повторяться. Сначала раз в неделю, потом чаще. Катя начала приходить к нему домой, в ту самую квартиру, которая когда-то была её миром. Она ходила по комнатам медленно, будто боялась спугнуть тени.
И вот однажды он подвёл её к заветной двери. Его сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. «Это… это была твоя комната, — сказал он, и рука его дрожала на ручке. — Я… я ничего здесь не менял.»
Катя переступила порог и замерла, словно её ударили током по памяти, которой у неё не было. Воздух в комнате был другим — застоявшимся, сладковатым от пыли и старой бумаги, но в нём витало что-то неуловимо знакомое. Её взгляд скользнул по стенам, и сердце сжалось. Рисунки. Десятки детских, наивных, ярких рисунков, приклеенных скотчем и кнопками. Принцессы, замки, радуги.
И подпись на одном из них: «Катя Латышева в роли Белоснежки». Затем она увидела стол. На нём аккуратной стопкой лежали учебники, а на самом верху — потрёпанный томик о Гарри Поттере с закладкой. И на кровати. На смятой, но всё ещё розовой простыне сидел он. Плюшевый мишка, один глаз которого был пришит криво, а мех вытерся на мордочке до бледно-коричневого войлока.
«Мишка…» — имя сорвалось с её губ само, тихо, удивлённо. Она медленно подошла к кровати, как будто боялась спугнуть мираж. «Почему-то… кажется, я его знаю.» Она протянула руку, коснулась потертой лапы, а потом подняла игрушку и прижала к груди. Вдруг из глубины, откуда-то из-под толстого слоя ничего, поднялось тёплое, смутное ощущение. Безопасность. Уют. Домашность. Слёзы, горячие и неожиданные, наполнили её глаза и покатились по щекам. «Я не помню… но что-то есть. Какое-то тепло.»
Дмитрий, стоявший у двери, затаив дыхание, осторожно сделал шаг вперёд. Его голос прозвучал хриплым шёпотом, словно он боялся разбить хрупкое волшебство. «Ты называла его Топтышкой. Спала с ним каждую ночь… с трёх лет.»
«Топтышка…» — повторила Катя, обхватывая мишку крепче, и её плечи затряслись от беззвучных рыданий.
В последующие дни мир для неё начал перестраиваться. Воспоминания не хлынули потоком. Они подкрадывались обрывками — не картинками, а ощущениями, которые били в самое нутро. Запах, от которого перехватывало дыхание — мамины духи, лёгкие, цветочные. Ощущение сильных, надёжных рук под мышками, когда папа поднимал её высоко-высоко, «до потолка». Терпкий, ягодный вкус на языке — бабушкино вишнёвое варенье, от которого щипало в уголках губ. Это были не воспоминания, а призраки чувств, подтверждающие, что та жизнь — её.
Через месяц Катя сама, твёрдо и спокойно, предложила сделать тест ДНК. «Я верю вам, Дмитрий Сергеевич. Всей душой верю. Но… мне нужно знать наверняка. Для полной картины. Для того, чтобы закрыть эту дверь с вопросом и открыть следующую.»
Ожидание результата было новой пыткой для обоих. Когда пришёл конверт, они сидели на кухне за тем самым столом. Дмитрий не мог открыть конверт, это сделала Катя. Её глаза пробежали по строчкам, остановились на цифрах: «Вероятность отцовства — 99.97%».
Официальное, научное подтверждение того, что их сердца уже знали. Катя опустила листок на стол, закрыла лицо руками и разрыдалась. Это были слёзы невероятной, ослепляющей радости и одновременно — пронзительной, свежей боли. «Значит… значит, я действительно потеряла маму, — выговорила она сквозь всхлипы. — Я её совсем не помню… но мне её так не хватает. Так не хватает…»
Дмитрий встал, обошёл стол и впервые за десять долгих лет обнял свою дочь. Не как знакомую, не как гостя, а как своё потерянное и найденное дитя. «Она была замечательной, — прошептал он в её волосы, и его голос дрожал. — И она бы… она бы так гордилась тобой. Ты стала именно такой, о какой она мечтала.»
Они не стали спешить. Катя не переехала к отцу — у неё была своя квартира, карьера в театре, сложившийся круг общения. Но они виделись теперь по-настоящему часто. Она рассказывала ему о репетициях, о пафосных режиссёрах и смешных случаях за кулисами. Он делился новостями с работы, советовался, как лучше покрасить забор на даче, которую наконец-то купил — небольшую, в Подмосковье.
Никитины, к удивлению, и облегчению Дмитрия, проявили мудрость и великодушие. Олег Владимирович, немного отстранившись вначале, постепенно стал находить общий язык с Дмитрием — два отца, объединённые любовью к одной дочери. «Мы не теряем ребёнка, — сказал как-то Олег за чашкой чая. — Мы приобретаем… пополнение в семье.»
Дмитрий, собравшись с духом, познакомил Катю с Анной. Встреча прошла в том же кафе, где было их первое свидание. Две женщины смотрели друг на друга — одна, потерявшая память, другая, помогающая таким, как она, эту память и жизнь собирать по кусочкам. Они нашли общий язык мгновенно, говорили о театре, о психологии, о детях из центра.
«Она вам подходит, — сказала Катя отцу позже, когда они шли по вечернему городу. — Видно, что с ней вы… другие. Спокойнее. Счастливее.»
«А тебе не кажется, — робко, со старой, изъеденной виной болью спросил Дмитрий, — что я предаю память твоей мамы?»
Катя остановилась и повернулась к нему. В её взрослых, ясных глазах светилось понимание, до которого ему самому было так трудно дойти. «Я не помню маму, — сказала она серьёзно. — Но я точно знаю: она бы хотела, чтобы вы были счастливы. Десять лет страданий — это слишком даже для самой вечной любви.»
Прошло ещё полгода. И с Катей стало происходить чудо, которого уже почти никто не ждал. Воспоминания, сначала робкие обрывки, стали складываться в целые эпизоды, яркие, как вчерашний день.
«Папа, — сказала она однажды, глядя в окно его новой дачи, — помнишь, как мы с мамой пекли торт на твой день рождения? Мне было восемь. И я уронила яйцо на пол, оно такое жёлтое растеклось…»
Дмитрий, чинивший калитку, обернулся. Улыбка, широкая и светлая, впервые за многие годы озарила его лицо без тени грусти. «Помню. Ты так расстроилась, что мы с мамой полчаса тебя успокаивали, говорили, что это, на счастье.»
«А ещё… поездка на ту дачу, которую вы смотрели тогда. Мама читала мне «Алису в Стране Чудес», а ты в это время строил качели из старой покрышки.»
С каждым днём воспоминаний становилось больше. Как объяснили неврологи, травматическая амнезия иногда отступает именно так — постепенно, когда психика чувствует себя в абсолютной безопасности, окружённая любовью и принятием.
«Странно, — размышляла Катя. — Я помню почти всё. А вот сам поезд, тот день… пустота. Последнее — как мы с мамой заходим в вагон, она смеётся, поправляет мне челку.»
«И хорошо, — тихо сказал Дмитрий, глядя на неё. — Некоторые вещи… лучше не помнить.»
Прошёл ровно год с того вечера в театре. Весна снова была в разгаре. Дмитрий и Анна поженились скромно, в узком кругу самых близких. Катя была свидетельницей. Стоя с бокалом в руке, она сказала свой тост: «У меня теперь две семьи. Никитины — те, кто дал мне любовь и дом, когда я была пустым местом. И папа с Аней — те, кто вернул мне прошлое и… подарил будущее.»
После свадьбы они втроём поехали на кладбище. Дмитрий положил к подножию памятника Вере белые розы. Катя, помолчав, сказала тихо, но чётко: «Мама… я тебя помню. По кусочкам, по ощущениям. И люблю. Спасибо тебе… за него.» Дмитрий плакал. Но это уже не были слёзы беспросветного горя. Это были слёзы освобождения, благодарности и какой-то тихой, умиротворённой печали, которая не убивает, а очищает. Он потерял одну семью и обрёл другую. Не ту же — это было невозможно. Но новую, другую, выстраданную и бесконечно дорогую.
«Знаешь, — сказал он Кате, когда они шли по аллее к выходу, — десять лет назад я был уверен, что моя жизнь закончилась. А оказалось… она просто сделала огромный круг и вернулась. Не туда, откуда ушла. Но туда, где должна была быть.»
«А я думала, что моя жизнь началась десять лет назад, — улыбнулась в ответ Катя, держа Анну под руку. — А на самом деле она просто… прервалась на паузу. И продолжилась дальше.»
Они шли втроём по весеннему парку, отец, дочь и женщина, ставшая для них обоих мостиком из ледяного прошлого в живое настоящее. Впереди были годы — со своими радостями, заботами, возможно, трудностями. Но теперь они шли навстречу им вместе.
А в театре в тот вечер, как и год назад, шли «Три сестры». Молодая актриса Екатерина Никитина играла Ирину с каким-то особенным, пронзительным светом внутри. Потому что теперь она знала наверняка: иногда мечты сбываются. Самые невероятные. Только совсем не так, как ты их себе представлял.
Прошло ещё два года. Жизнь устоялась, обрела новые, крепкие очертания. Дмитрий и Анна жили в своей дачке, куда часто приезжали гости — и Катя, и Никитины, и коллеги из центра. Катя продолжала блистать на сцене, её имя теперь часто мелькало в театральных анонсах. У неё была большая, немного странная, но невероятно дружная семья, состоящая из приёмных родителей, родного отца, мачехи, которую она уважала, и кучи «племянников» из реабилитационного центра.
В тот майский день, в тринадцатую годовщину катастрофы, они поехали на кладбище все вместе. Сначала к могиле Веры — положили цветы, постояли в молчаливой, светлой памяти. Потом — на тот самый участок, где покоились неопознанные. Дмитрий подошёл к одной из безликих плит. Туда, где, как он теперь знал, лежала та самая тринадцатилетняя девочка с родинкой, которую он когда-то принял за свою Катю.
«Прости меня, — прошептал он, и голос его сорвался. — Ты осталась без имени… из-за моей ошибки. Покойся с миром.»
Катя молча положила к плитке букет полевых цветов. Они стояли в тишине, думая о причудливых, жестоких и милосердных поворотах судьбы. О том, как чудовищная ошибка может привести к исцелению, а невосполнимая потеря — к новому, неожиданному обретению.
Жизнь — удивительная штука. Иногда она забирает всё, что есть дорогого, до самого основания. А потом, когда ты уже почти перестаёшь верить, возвращает. Не то же самое. Иное. Новое. И тогда понимаешь, что счастье — не в том, чтобы пройти, ничего не уронив. А в том, чтобы, уронив и разбив вдребезги, найти в себе силы собрать из осколков новый, прекрасный узор. И идти дальше.