Утренний туман над бескрайней тайгой в тот предрассветный час был не просто атмосферным явлением, а казался живым, осязаемым существом, густым и вязким, словно парное молоко, только что с пенистым шумом надоенное в жестяное ведро.
Он тяжелыми, ватными клубами окутывал остроконечные верхушки вековых сосен, которые стояли, как молчаливые стражи времени, стелился по сырым низинам, надежно скрывая под своим покровом изумрудные мхи, резные папоротники и тайную жизнь лесной подстилки, делая окружающий мир призрачным, зыбким, но при этом удивительно уютным и защищенным от всего внешнего.
Кордон «Сосновый Кряж», затерянный в этом зеленом океане, просыпался медленно и неохотно. Сначала, еще задолго до того, как первые робкие лучи солнца коснулись горизонта, в печной трубе старого, сложенного из потемневших от времени и ветров лиственничных бревен дома, начинал гудеть ветер, исполняя свою бесконечную песню, но вскоре этот заунывный звук сменялся уютным, домашним потрескиванием сухих березовых дров, занимающихся в топке.
Никифор Игнатьевич, высокий, все еще крепкий старик с окладистой бородой, в которой благородная седина причудливо переплелась с остатками былой рыжины, словно первый снег, выпавший на побуревшую осеннюю хвою, уже был на ногах. Для него утро никогда не начиналось с резкого звона будильника — этот механический звук казался ему кощунством здесь, в храме природы. Его будил сам ритм жизни, дыхание леса, которое он ощущал кожей. Он чувствовал, как медленно просыпается тайга, как расправляют затекшие за ночь крылья птицы, готовясь к первому полету, как холодная, кристально чистая роса омывает каждый листок, каждую травинку, наполняя их силой.
Никифор подошел к небольшому, подслеповатому оконцу, протер широкой, мозолистой ладонью запотевшее от перепада температур стекло и, глядя в туманную даль, едва заметно улыбнулся в усы. Десять долгих лет прошло с тех пор, как не стало его Анны, его верной спутницы, с которой они делили и тяготы лесной жизни, и радость тихих вечеров, но странное дело — он совершенно не чувствовал одиночества. Казалось, она просто вышла в сени или спустилась к ручью за водой.
Каждый угол в этом доме был пропитан ее присутствием: каждая вышитая крестиком салфетка на дубовом комоде, каждый пучок душистых сушеных трав — зверобоя, душицы, мяты, — свисающий под потолком и распространяющий терпкий аромат, хранили тепло ее заботливых рук. Взрослые дети, давно обосновавшиеся в шумных городах, настойчиво звали его к себе, обещали спокойную, сытую старость, теплый водопровод, центральное отопление и мягкий диван перед телевизором, но Никифор в ответ на эти предложения лишь упрямо качал головой. Как можно добровольно променять этот живой, говорящий, дышащий мир на мертвые каменные коробки, где даже неба толком не видно из-за смога и проводов? Здесь, на удаленном кордоне, он был не просто немощным стариком, доживающим свой век в ожидании неизбежного конца. Здесь он был Хранителем. Последним настоящим лесником в этих заповедных краях, откуда цивилизация отступила, признав свое поражение, и оставила величественную природу самой себе.
Старик надел простую суконную куртку, нахлобучил шапку и вышел на высокое крыльцо. Он глубоко, полной грудью вдохнул прохладный, влажный, густо напоенный ароматом хвои, прелой листвы и сырой земли воздух. Тайга приветствовала его тысячами звуков и запахов. Где-то вдалеке, со стороны болотистой поймы реки Черной, глухо и таинственно прокричала выпь, в густых кустах можжевельника, стряхивая росу, завозилась проснувшаяся пичуга. Никифор знал здесь не просто каждую тропку, а каждое дерево в радиусе многих километров. Вон та могучая сосна с необычной раздвоенной верхушкой — это «Сестрицы», под их раскидистыми лапами всегда первыми появляются крепкие, маслянистые маслята.
А старый, покрытый шрамами дуб у ручья, кряжистый и мощный, словно былинный богатырь, — это «Дед». К нему Никифор ходил советоваться в трудные минуты, когда на душе было особенно тяжело и тоскливо, прикладывал ладонь к шершавой коре и чувствовал, как вековая мудрость дерева успокаивает его смятенный дух. Лес был для него открытой книгой, но написанной не чернилами на бумаге, а сложным переплетением ветвей, цепочками следов на звериных тропах и едва слышным шепотом листвы.
Его собственный дед, потомственный знахарь, охотник и следопыт, учил маленького Никифора главному искусству — слушать тишину. «Лес не терпит пустословия и суеты, — наставительно говорил он, неторопливо перебирая в узловатых, темных от травяного сока пальцах сушеный зверобой. — Хочешь понять зверя, постичь его душу — стань тише травы, ниже воды. Хочешь найти верный путь — спроси у ветра, он все видел».
И Никифор помнил эти уроки всю жизнь. Эти сакральные знания, впитанные с молоком матери и дедовыми сказками у костра, стали его сутью, его плотью и кровью. Местные жители из деревни Приозерной, что лежала в добрых пятидесяти верстах от кордона, искренне почитали его за мудреца и целителя.
Если у кого корова захворает и перестанет давать молоко, или спину прихватит так, что разогнуться нет никакой возможности, — запрягали лошадь или заводили трактор и ехали к деду Никите. Он денег принципиально не брал, сердился даже и хмурил брови, если настойчиво предлагали бумажки.
Брал натуральным продуктом: свежим хлебом, спичками, солью, керосином — тем, что в тайге ценится куда выше золота и банковских счетов. А взамен давал пахучие отвары из трав, секретные рецепты которых хранил в своей памяти, да доброе, напутственное слово, которое порой лечило израненную душу лучше любой аптечной микстуры.
Однако в то конкретное утро лес был странно встревожен. Никифор, с его обостренным годами чутьем, почувствовал это сразу, едва его сапог ступил на знакомую тропу, ведущую к дальнему обходу. Птицы пели не так звонко и беззаботно, как обычно, а сороки, эти главные и неугомонные сплетницы тайги, стрекотали с явно тревожными, истеричными нотками, перелетая с ветки на ветку. Старик нахмурился, поправил на плече старую, вытертую до блеска лямку верного брезентового рюкзака и инстинктивно ускорил шаг. Его старые, но крепкие сапоги мягко ступали по пружинящему мху, почти не издавая звуков — привычка ходить бесшумно въелась в него годами. Внутреннее чутье, то самое «шестое чувство», вело его в сторону глубокого оврага, где весной часто разливался ручей, превращая низину в топкое и труднопроходимое место.
Именно там, среди пожухлой травы и кустарника, он и увидел его. Молодой, но уже крупный бурый медведь лежал на боку, тяжело и хрипло дыша. Его задняя лапа была неестественно, жутко вывернута, а на лоснящейся шкуре виднелась глубокая, страшная ссадина, оставленная безжалостным металлом. Капкан. Кто-то, нарушая все законы человеческие и божеские, поставил старый, ржавый, зубастый капкан, давно запрещенный и жестокий в своей механической неотвратимости. Зверь был совершенно измотан болью и безуспешными попытками освободиться.
Он пытался поднять тяжелую голову при виде человека, но силы окончательно оставили его, и голова снова упала на мох. Никифор замер, оценивая ситуацию. Встреча с раненым медведем в лесу — это всегда колоссальный риск, смертельная опасность, рулетка. Инстинкт самосохранения, отточенный годами жизни в дикой природе, кричал: «Уходи! Немедленно уходи!», но сердце, полное сострадания, говорило совсем другое. В глазах зверя, темных, влажных и неожиданно разумных, старик не увидел дикой злобы или ярости хищника. Там плескалась боль.
Бесконечная, тоскливая, всепоглощающая боль и немая, почти человеческая мольба о помощи. Это был не свирепый убийца, готовый растерзать, а несчастный ребенок леса, попавший в смертельную беду по вине людей.
Никифор вдруг отчетливо вспомнил слова своего деда, сказанные много лет назад: «Зверь, пришедший за помощью или попавший в беду на твоих глазах, — не враг, а гость, испытуемый твоею совестью и судьбою». Он медленно, очень плавно, стараясь не делать ни одного резкого движения, опустил рюкзак на землю.
— Ну что ж ты так, брат, — тихо, ровным, гипнотизирующим и успокаивающим голосом произнес Никифор, глядя зверю в глаза. — Попался, дурашка... Эх, беда-беда...
Медведь слабо рыкнул, скорее по инерции, но не дернулся, лишь настороженно следил за человеком. Старик сделал шаг, потом еще один, подходя все ближе и продолжая говорить, непрерывно плетя невидимую паутину из ласковых, мягких слов, чтобы заглушить страх зверя и показать свои мирные намерения.
— Сейчас, сейчас... Не бойся. Потерпи, мохнатый. Мы тебя подлатаем. Не дам я тебе тут сгинуть. Тайга своих не бросает, и мы не бросим.
Каждое движение Никифора было выверено. Он подошел вплотную. От медведя пахло звериным потом, кровью и болотной тиной.
Следующие недели превратились в бесконечную, изматывающую череду забот и тревог. Никифор не ушел, не оставил зверя умирать. Он потратил полдня, сооружая из молодых стволов и веток крепкие волокуши, а затем, с нечеловеческими усилиями, используя систему рычагов и собственное упрямство, перенес тяжелого зверя ближе к кордону, в старый, заброшенный омшаник, где было сухо, темно и тепло. Там он устроил настоящий лазарет. Он часами промывал гноящуюся рану теплыми настоями ромашки, череды и подорожника, осторожно удалял омертвевшие ткани, смазывал воспаленные места гусиным жиром, смешанным с целебной кедровой живицей, которую сам собирал по весне. Он кормил ослабевшего медведя с большой деревянной ложки жидкой овсяной болтушкой, щедро сдобренной медом и размоченным хлебом.
Медведь, которого Никифор после недолгих раздумий назвал простым именем Потап, оказался удивительным, на редкость понятливым пациентом. Он, казалось, очень быстро осознал, что этот странный двуногий не желает ему зла, а наоборот, пытается облегчить его страдания.
Когда Никифор менял пропитанные сукровицей и лекарствами повязки, причиняя неизбежную боль, Потап лишь тихо, жалобно ворчал, но терпел, не пытаясь укусить или ударить лапой. Иногда, в моменты особой благодарности, он даже слизывал своим огромным, шершавым, как наждак, языком капельки пота со лба уставшего старика. Между ними, человеком и зверем, возникла странная, мистическая, невидимая нить взаимопонимания. Никифор разговаривал с медведем постоянно, как с родным человеком, рассказывал ему о последних новостях, о приметах погоды, о том, как невыносимо иногда скучает по своей Анне. И ему все чаще казалось, что Потап действительно понимает смысл его слов. Медведь слушал внимательно, смешно склонив тяжелую лобастую голову набок, и в его янтарных глазах светилась вполне разумная, теплая благодарность.
К середине жаркого лета Потап поправился и окреп. Страшная рана затянулась рубцовой тканью, лапа срослась и зажила, хотя легкая, едва заметная хромота все же осталась как напоминание о пережитом. Никифор с грустью думал, что теперь, когда силы вернулись, зверь уйдет обратно в непролазную чащу, вернется к своей дикой, свободной жизни, но Потап решил иначе. Он не ушел. Он поселился совсем рядом, на окраине кордона, в густом, непроходимом малиннике. Он вел себя деликатно: не навязывался, не лез нагло в дом, не разорял огород, но всегда незримо присутствовал где-то рядом. Когда Никифор шел в лес за дровами, Потап бесшумной тенью следовал за ним, охраняя спину от любой опасности.
Когда старик сидел на крыльце тихими вечерами, куря трубку, медведь выходил на опушку и ложился в высокую траву, положив голову на лапы и наблюдая за заходящим багровым солнцем. Он стал добровольным стражем, вторым полноправным хозяином «Соснового Кряжа». Никифор теперь видел лес не только своими подслеповатыми человеческими глазами, но и чувствовал его через обостренные инстинкты Потапа. Если медведь вдруг настораживался, шумно втягивая носом воздух и поднимая шерсть на холке, Никифор знал наверняка — грядут перемены, кто-то чужой вторгся в их владения.
А перемены действительно приближались, неотвратимые и мрачные, и они не сулили лесу ничего хорошего. В августе, когда тайга обычно наливалась спокойной, величавой золотистой мудростью, готовясь к приходу осени и долгому зимнему сну, в самом воздухе леса появилось тяжелое, электрическое напряжение. Никифор стал замечать следы, которым здесь, в заповедной глуши, совершенно не было места. Сломанные варварским способом ветки на уровне человеческого роста, дорогие сигаретные окурки, втоптанные сапогами в девственный мох, пустые пластиковые бутылки и жестяные банки, блестящие на солнце чужеродными, ядовитыми пятнами. Но страшнее всего были звуки, нарушавшие вековую гармонию. Вдалеке, со стороны реки Черной, все чаще доносились резкие, хлесткие выстрелы. Это были не редкие, одиночные выстрелы охотника-промысловика, берегущего патроны, а частые, злые, беспорядочные очереди, словно кто-то вел войну. А потом, во время обхода, он нашел изуродованную тушу косули. Красивое, грациозное животное лежало в кустах, обезглавленное, брошенное гнить. Браконьеры. Самые страшные из всех — те, кто пришел не за мясом ради пропитания семьи, а ради жестокой забавы, ради адреналина. Им нужны были только трофеи — рога, головы, — чтобы похвастаться перед друзьями, а остальное их не интересовало.
Душа Никифора заболела физической болью. Лес, его единственный дом, его зеленый храм, оскверняли грязными сапогами и злыми помыслами. Звери, чувствуя угрозу, затаились, ушли в глубь чащи, птицы в испуге покинули свои привычные гнездовья. Тайга замерла в тягостном ожидании большой беды. И тогда к нему вернулись вещие сны, которые не посещали его уже много лет. Они приходили под утро, в тот зыбкий час, когда грань между явью и грезами истончается до предела.
Никифор видел высокого старца с лицом, похожим на старый замшелый пень, и с глазами цвета мутной болотной ряски. Это был Леший, Хозяин, древний дух этих мест. Во сне Леший не произносил ни слова, он был строг, печален и величественен. Он брал Никифора за руку своей сухой, как ветка, рукой и вел сквозь чащу, не разбирая дороги, туда, где в урочище стоял огромный кедр — «матка», патриарх леса, поваленный страшной бурей много лет назад, но продолжавший жить, упрямо выпустив новые зеленые побеги прямо из лежащего ствола. Леший указывал своим сучковатым посохом на переплетенные корни кедра, а потом медленно оборачивался и смотрел в сторону реки Черной, туда, где небо уже затягивало черным, жирным дымом костров. Взгляд Хозяина был полон немого укора и последней надежды на человека.
Проснувшись в холодном поту после третьего такого сна, Никифор окончательно понял: это знак, прямой приказ. Игнорировать зов предков и духов земли он не имел права. Наскоро позавтракав куском хлеба и кружкой молока, и ласково потрепав по мощной холке подошедшего к крыльцу обеспокоенного Потапа, он собрался и отправился в путь. Кедр-матку он нашел довольно быстро, хоть тот и рос в глухом, труднодоступном урочище, куда редко заглядывал человек. Дерево лежало, словно павший в битве великан, густо обросшее мягким мхом и кислицей. Никифор с трепетом опустился на колени перед мощными, вывороченными из земли корнями, образующими причудливый, темный грот. Руки сами, повинуясь наитию, потянулись вглубь, в прохладную, пахнущую грибницей темноту между камнями и сырой землей. Пальцы нащупали что-то твердое, гладкое, цилиндрической формы, бережно обернутое в полуистлевшую от времени бересту.
Сердце старика забилось чаще, гулко отдаваясь в висках. Никифор дрожащими руками извлек находку на божий свет. Это был старинный, искусно сделанный туесок, плотно закрытый крышкой. Внутри, завернутая в грубый льняной холст, лежала небольшая икона. Дерево доски потемнело от столетий, краски местами потускнели, но лик святого проступал сквозь патину времени ясно и строго. Святой Христофор. Изображенный по древней традиции с песьей головой, как на старых иконах, которые сжигали и уничтожали, или же просто как суровый путник с посохом — Никифор вгляделся и ахнул от неожиданности.
Лик святого странным, непостижимым образом напоминал его самого в далекой молодости — те же высокие скулы, тот же прямой, упрямый, несгибаемый взгляд. А на обороте доски едва читалась, но все же была различима надпись, глубоко вырезанная ножом: «От погони спасает, к правде направляет. Храни тайгу».
Никифор долго сидел под кедром, держа икону в руках, и мысли его, до этого путаные и тревожные, вдруг потекли ясно, быстро и четко, словно горный ручей. Это был тайник его деда. В те смутные времена, когда веру гнали, когда рушили храмы и жгли иконы, дед спрятал родовую святыню здесь, в самом сердце леса, доверив ее надежным корням кедра. Но эта надпись... «От погони спасает». Никифор огляделся по сторонам, оценивая местность новым взглядом. Кедр лежал на самом краю огромного, зловещего болота, которое местные со страхом называли «Гнилым углом» и всегда обходили десятой дорогой. Считалось, что там нет прохода, только верная гибель в трясине. Но если мудрый дед спрятал икону именно здесь и написал про спасение, значит, тайный путь существует? Никифор стал внимательно, сантиметр за сантиметром, изучать местность. И действительно, едва заметные знаки открылись его опытному глазу: старая, почти заросшая зарубка на стволе осины, странно лежащий валун, покрытый лишайником, едва видимая гряда кочек, уходящая в топь чуть левее, чем казалось безопасным на первый взгляд. Это была легендарная «волчья тропа», забытый лаз, ведущий через гиблое болото прямо к высокому берегу реки, в самое безопасное и недоступное место. Это было не просто знание, это было оружие. Наследие, дарованное предками для защиты своей земли в час нужды.
Никифор вернулся на кордон глубоко задумчивым, с планом, зреющим в голове. И вернулся он очень вовремя. Буквально через два дня первозданную тишину леса грубо разорвал наглый рев мощных моторов. Два огромных, забрызганных грязью по самую крышу джипа, переделанных для бездорожья, на скорости выкатились на солнечную поляну перед домом лесника, давя цветы колесами. Из машин, хлопая дверями, вышли люди. Их было пятеро. Одетые в дорогой, качественный камуфляж, с современными дорогими карабинами с оптическими прицелами, с рациями и гаджетами, они выглядели здесь совершенно чужеродно, как ядовитое пятно мазута, расплывающееся на чистой родниковой воде. Главарь, молодой, самоуверенный парень лет тридцати по имени Артем, с холодными, наглыми глазами человека, привыкшего покупать всё и всех, лениво жевал спичку. Он даже не подумал поздороваться.
— Эй, отец, — крикнул он пренебрежительно, не вынимая рук из карманов модной куртки. — Баня есть? Мы тут поохотиться приехали, расслабиться, заодно и попаримся. Организуй.
Никифор вышел на крыльцо. Он стоял прямо, не сутулясь, опираясь на свой посох, спокойный и величественный в своей простой, поношенной одежде, словно древний князь в своих владениях.
— Здесь заповедная земля, заказник, — сказал он тихо, но твердо, так, что голос его перекрыл шум остывающих двигателей. — Охота здесь запрещена законом. Уезжайте отсюда.
Артем громко, демонстративно рассмеялся. Смех его был неприятным, лающим, пустым.
— Заповедная? Закон? Ты, дед, в каком веке застрял? Очнись. Здесь теперь все наше. Мы заплатили кому надо, и сколько надо. Так что не мешайся под ногами, старый. Сиди тихо, не высовывайся, глядишь, и угостим куском мяса с барского стола. А будешь возникать, права качать... — он многозначительно, с явной угрозой похлопал ладонью по прикладу своего карабина. — Лес большой, глухой, никто тебя здесь не найдет. Спишут на несчастный случай.
Никифор сразу понял: разговаривать здесь не с кем. Совести, чести, уважения у этих людей не было и в помине, их души выжгла жажда наживы и опьяняющее чувство полной безнаказанности. Они разбили лагерь у реки Черной, на том самом месте, где он видел дым в своем вещем сне, и начали вести себя как оккупанты. Начался настоящий кошмар. Выстрелы гремели днем и ночью, распугивая все живое. Они били все, что двигалось — белок, зайцев, птиц, — просто ради пьяной забавы, по бутылкам и по живым мишеням. Они ставили браконьерские петли и капканы на тропах, варварски перегораживали реку мелкоячеистыми сетями, выгребая всю рыбу.
Конфликт достиг своего пика, когда они случайно наткнулись на Потапа. Медведь, совершая обход своих владений, наткнулся в малиннике на одного из браконьеров, который ставил стальные силки на зайца. Потап не напал первым, он лишь грозно встал на дыбы, показав свою мощь, и рявкнул, предупреждая чужака. Браконьер, перепугавшись до полусмерти, бросил снасти и с воплями убежал, но вскоре вернулся с подмогой. Они решили устроить облаву, загонную охоту. «Медвежья шкура украсит мой камин в загородном доме, это будет элитный трофей», — безапелляционно заявил Артем, предвкушая убийство.
Никифор понял: время мирных уговоров прошло безвозвратно. Он был один, старик, против пятерых здоровых, вооруженных до зубов мужчин. Силой, в открытом бою, их не взять. Но на его стороне была сама тайга, каждая ее травинка и каждый куст.
Сначала он отправился в деревню Приозерную за помощью иного рода. Путь в пятьдесят километров он преодолел удивительно легко и быстро, словно лес сам подстилал ему под ноги мягкий ковер из мха и убирал с дороги бурелом. В деревне осталось мало народа, жизнь здесь угасала: в основном доживали свой век старики да бабы. Мужики работоспособные кто спился от безнадеги, кто уехал на вахту на севера за длинным рублем. Никифор не стал просить их брать вилы и топоры — это было бы глупо и опасно. Он пришел к старой Марфе, бывшей учительнице и самой уважаемой женщине на селе.
— Беда, Марфа, — сказал он, устало присаживаясь за стол и прихлебывая горячий чай из блюдца. — Чужаки пришли, лес губят. Зверей бьют почем зря, беспредельничают. Надо, чтобы люди узнали. Чтобы шум поднялся.
Марфа понимающе кивнула, строго поджав губы. Ей не надо было объяснять дважды. В тот же вечер в деревне заскрипели диски старых телефонов, полетели сообщения в мессенджерах (даже в этой глуши прогресс брал свое, и интернет местами пробивался). «Сарафанное радио», самое надежное средство связи на Руси, заработало на полную мощность. Женщины звонили сыновьям в райцентр, племянникам в город, жаловались, причитали, красочно рассказывали о «банде вооруженных бандитов», что творит беспредел в заповеднике. Слухи, как круги по воде от брошенного камня, расходились все шире и шире, обрастая леденящими кровь подробностями, становясь тем тревожным информационным фоном, который рано или поздно, но неизбежно должен был достигнуть ушей высокого начальства. Но на это требовалось время, дни, а может и недели, а времени у Никифора и Потапа не было совсем.
Вернувшись в лес, он достал заветную икону Святого Христофора. Повесил ее на грудь под рубаху, на шнурок. Тепло от старого намоленного дерева мгновенно согрело сердце, придало уверенности. Он снова пошел к кедру-матке. Ему нужно было своими ногами проверить тропу, вспомнить то, чего он никогда не знал лично, но что жило в его крови, в генетической памяти. И там, на краю гнилого болота, случилось маленькое чудо.
Лес вокруг вдруг изменился, преобразился. Звуки стали глуше, как под водой, цвета ярче и контрастнее. Никифор на мгновение увидел себя... нет, не себя нынешнего, а молодого черноволосого парня, идущего рядом с крепким стариком. Это был его дед, живой и настоящий. Они шли прямо по болоту, и дед показывал, тыча пальцем: «Смотри, Никитушка, запоминай: где мох красный, ржавый — там топь бездонная, гибель верная. А где белокрыльник растет пучком, семейкой — там твердь, там корень идет, там ступай смело». Это не было галлюцинацией или бредом. Это была память рода, проснувшаяся в минуту смертельной опасности.
Флешбек был коротким, как вспышка молнии, но ослепительно ярким. Когда наваждение спало, Никифор знал карту болота так же точно, как свои пять пальцев.
Вернувшись к кордону, он обнаружил, что браконьеры перешли к активным боевым действиям. Они решили выжить старика, выкурить его. Ночью они подкрались к дому, чтобы поджечь сарай с сеном или просто запугать выстрелами по окнам. Но тут вступил в игру Потап. Услышав чужой, враждебный запах бензина и алкоголя, медведь поднял такой яростный, трубный рев, что у нападавших буквально кровь застыла в жилах. В темноте его огромная туша, ломающая кустарник, казалась древним монстром. Он крушил ветки, рычал на разные голоса, искусно имитируя атаку целой стаи разъяренных зверей. Браконьеры, потеряв ориентацию в темноте и поддавшись панике, позорно отступили, беспорядочно паля в воздух и в темноту леса.
Никифор окончательно понял: это война на уничтожение. И он принял бой. Но бой не пулями, не насилием, а хитростью и знанием. Он стал духом леса, его карающей рукой.
На следующее утро браконьеры с ужасом и злостью обнаружили, что их мощные машины не заводятся. В бензобаках был сахар — старый, простой, но безотказный партизанский способ. Двигатели были безнадежно испорчены. Они были в бешенстве, орали, пинали колеса, но пешком уходить с добычей и снаряжением не хотели. Гордыня не позволяла. Они решили прочесать лес цепью, найти и убить медведя, а заодно и поквитаться с «полоумным дедом», который, как они догадались, стоял за диверсией.
Но лес стал их врагом. Каждое дерево, каждый куст работали против них. Никифор водил их за нос, как слепых котят. Он мастерски имитировал звуки: то справа раздавался громкий треск, словно сквозь чащу ломится огромный лось, и они бросались туда, то слева зловеще ухала сова среди бела дня, пугая их до дрожи. Это изматывало, лишало сил, сеяло панику и раздор. Он знал, где находятся гигантские муравейники рыжих лесных муравьев. Бросив рядом с временным лагерем браконьеров свою старую куртку, густо натертую пахучей, приманивающей травой, он привлек тысячи агрессивных насекомых. К утру их лагерь превратился в один сплошной, кишащий муравейник; люди чесались до крови, ругались матом, вытряхивали одежду, не могли спать.
Никифор виртуозно путал следы. Он специально оставлял четкие, глубокие отпечатки своих сапог, ведущие в непролазный бурелом, в колючие заросли ежевики, а сам уходил по едва заметным звериным тропам. Браконьеры, матерясь, лезли через колючий кустарник, рвали дорогую, модную одежду, царапали лица, теряли последние силы. Им начало казаться, что лес действительно живой и разумный. Густой туман, внезапно, за считанные минуты опускавшийся на тропу, странные, пляшущие тени, похожие на силуэт Лешего, — все это давило на и без того расшатанную алкоголем психику. Артем, их главарь, начал стремительно терять авторитет. Его люди роптали, хотели бросить все и уйти пешком к трассе. Но болезненная гордыня не позволяла Артему признать поражение перед стариком.
— Я достану этого старика! Я уничтожу его! — кричал он в исступлении, пиная колесо бесполезного, мертвого джипа. — Я хозяин здесь! Я!
Кульминация этой лесной драмы наступила на третий день изматывающего противостояния. Артем, заметив мелькнувшую фигуру Никифора на просеке, забыв об осторожности, бросился в погоню один. Азарт охотника и злоба затмили его разум.
— Стоять! — орал он, с хрустом продираясь через густой ельник, не замечая веток, хлещущих по лицу. — Стоять, дед!
Никифор не бежал сломя голову. Он уходил быстрым, но размеренным, экономящим силы шагом, намеренно увлекая врага за собой. Он вел его к «Гнилому углу», к той самой тайной тропе. Лес вокруг сгущался, становился мрачным, сказочным. Деревья стояли сплошной стеной, покрытые свисающим седым лишайником, похожим на лохмотья злого колдуна. Воздух стал тяжелым, он пах гнилой тиной и дурманящим багульником, от пряного запаха которого начинала кружиться голова.
Артем, запыхавшись, выскочил на небольшую поляну у самого края болота и увидел старика. Никифор стоял на маленькой кочке, окруженный со всех сторон зыбкой, зеленой трясиной, спокойный и неподвижный, как памятник.
— Попался! — торжествующе выдохнул Артем, вскидывая ружье и ловя фигуру старика в прицел.
Но нажать на курок он не успел. Из-за спины Никифора, словно из-под земли, выросла живая гора перекатывающихся мышц и бурого меха. Потап. Медведь встал на задние лапы, закрывая собой человека, как живой щит. Он был огромен, колоссален в своей ярости. Его рев потряс воздух, с деревьев посыпалась сухая хвоя и шишки. Это был не просто рев зверя — это был голос самой разгневанной тайги, мощный и сокрушительный.
Артем отшатнулся. Животный, первобытный ужас, парализующий волю, сковал его тело. Он сделал неосторожный шаг назад, забыв, где находится. Почва под его ногой противно чавкнула и предательски подалась вниз. Он взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но вторая нога тоже моментально ушла в зыбкую, холодную жижу.
— А-а-а! — дико закричал он, чувствуя, как ледяная, вязкая грязь, словно живые щупальца, обхватывает бедра, затягивая вниз с неумолимой силой. Болото не прощало ошибок и суеты. Трясина держала крепко. Дорогое ружье выскользнуло из рук, отлетело в сторону и с бульканьем безвозвратно утонуло в зеленой ряске.
Артем отчаянно барахтался, бил руками по жиже, но чем больше он дергался, тем глубже и быстрее увязал. Вода уже дошла до груди, сдавливая дыхание. Он смотрел на старика и медведя расширенными от животного ужаса глазами. В этот момент он больше не был крутым бизнесменом, «решалой», хозяином жизни. Он был просто жалким, перепуганным насмерть человеком перед лицом холодной вечности.
— Помоги! — прохрипел он сорванным голосом, захлебываясь слезами и болотной водой. — Не бросай! Ради Бога, не бросай!
Никифор смотрел на него сверху вниз. Потап глухо, утробно ворчал, готовый броситься и разорвать, если враг сделает хоть одно угрожающее движение. В голове старика вихрем пронеслись образы убитых ради забавы косуль, изрытая колесами земля, наглое, самодовольное лицо этого человека всего пару дней назад. Справедливость, казалось, требовала, чтобы болото забрало его. Лес сам вынес приговор и наказал обидчика. Можно было просто развернуться и уйти. Никто и никогда не узнает правды. Болото умеет хранить тайны.
Но рука Никифора сама собой коснулась груди, там, где под рубахой висела теплая икона. Всплыли слова: «К правде направляет...». А в чем высшая правда? В мести? В смерти? Нет. Русская правда, та, что испокон веков жила в народе, всегда была в милосердии. В том, чтобы остаться Человеком, даже когда перед тобой зверь в человеческом обличье. Не уподобиться злу.
— Тише, Потап, — тихо сказал Никифор, кладя ладонь на жесткую, вздыбленную шерсть медведя. — Не тронь. Не бери грех на душу.
Он огляделся, быстро нашел взглядом длинную, крепкую, выбеленную дождями и солнцем сушину — жердь, которую, возможно, оставил здесь про запас еще его дед.
— Хватайся! — крикнул он Артему, протягивая спасительный шест через топь.
Артем вцепился в шершавое дерево побелевшими, сведенными судорогой пальцами. Никифор, упершись ногами в зыбкие кочки, натянул жилы. Старик был жилист и крепок старой закалкой, но и браконьер в намокшей одежде был тяжел.
— Тянись! Не дури, работай ногами, тянись! — командовал Никифор, кряхтя от натуги.
Медленно, мучительно, сантиметр за сантиметром, громко чавкая и неохотно отпуская свою добычу, болото отдавало человека. Артем выполз на твердую землю, грязный, мокрый с головы до ног, трясущийся от холода и шока, похожий на бесформенный комок глины. Он лежал на мху, хватая ртом воздух, и плакал навзрыд. Слезы размывали черную грязь на его лице. Весь его напускной гонор, вся жестокость и цинизм смылись этой вонючей болотной водой. Он ясно понял, что был на волосок от позорной и страшной смерти, и спас его тот, кого он презирал и хотел убить.
В этот момент вдалеке послышался нарастающий гул. Но это был не звук джипа. Это был характерный, трескучий звук мотора гусеничного вездехода. И заливистый лай множества собак.
— Слышишь? — спокойно сказал Никифор, глядя в осеннее небо. — Едут. Наши едут.
Сарафанное радио сработало безупречно. Сигнал дошел куда следует. Из района выехала серьезная инспекция рыбоохраны и охотнадзора, усиленная добровольной дружиной местных охотников и полицией. Они нашли застрявшие машины браконьеров, увидели неопровержимые следы их беспредела.
Когда инспекторы, продираясь сквозь кусты, вышли к болоту, картина, представшая перед ними, была достойна кисти художника, поистине эпическая. Седобородый старик-лесник, опирающийся на посох как библейский пророк, рядом с ним огромный бурый медведь, спокойный и величественный страж, а у их ног — поверженный, сломленный духом и телом браконьер, свернувшийся калачиком.
Остальных членов банды задержали у машин. Они даже не сопротивлялись. Они были полностью деморализованы лесом, страхом, насекомыми и неизвестностью. Артема увели под руки. Он не смел поднять глаз и посмотреть на Никифора, ему было невыносимо стыдно. Но перед тем, как сесть в зарешеченную машину инспекции, он вдруг остановился, обернулся и тихо, едва слышно, глядя в пустоту, сказал: «Спасибо». И в этом слове впервые за много лет звучала искренность.
Прошли месяцы. Тайга укрылась белым, пушистым, сверкающим одеялом. Зима в этом году выдалась снежной, морозной и тихой. На кордоне «Сосновый Кряж» снова царил благословенный покой и порядок. Из печной трубы в прозрачное голубое небо поднимался ровный, ароматный столбик дыма.
Никифор сидел на расчищенном от снега крыльце, кутаясь в теплый овчинный тулуп. Рядом, на широких досках, сидел Потап. Вопреки природе, медведь в эту зиму не впал в глубокую спячку в берлоге. Он устроил себе уютное лежбище прямо в утепленной пристройке к дому, и Никифор не возражал — вдвоем зимовать веселее. Они пили чай. Никифор из своей любимой эмалированной кружки, а Потап с удовольствием лакомился ванильными сухарями, деликатно беря их когтями.
В тот морозный солнечный день на кордон приехали долгожданные гости. Сын Никифора наконец выбрался из города и привез внука, вихрастого подростка по имени Ваня. Ваня смотрел на деда и на живого, огромного медведя широко раскрытыми от восторга глазами. Для городского мальчишки это была ожившая сказка, чудо наяву. Он слушал историю о спасении, о тайной тропе, о милосердии, затаив дыхание, боясь пропустить хоть слово. Эта история, переданная в деревне из уст в уста, уже обросла подробностями и стала настоящей легендой края. В ней Никифор был могучим богатырем, а Потап — волшебным помощником, оборотнем.
Но самое главное, судьбоносное событие случилось чуть позже. Среди людей, приехавших с инспекцией тогда, той тревожной осенью, был молодой, серьезный парень, Алексей. Он оказался профессиональным биологом, сыном старинного друга Никифора, с которым они когда-то давно, еще при Советском Союзе, работали в лесхозе. Алексей вернулся на кордон не просто так. Он вошел в избу, снял шапку, перекрестился на икону Святого Христофора, которая теперь висела в красном углу, заботливо начищенная до блеска, в обрамлении нового вышитого рушника.
— Никифор Игнатьевич, — сказал Алексей, заметно волнуясь и теребя шапку в руках. — Я тут подумал... много думал после того случая. Места у вас уникальные, заповедные. Тропа эта старинная, болота реликтовые, звери непуганые... Нельзя это все просто так бросать без присмотра. Я грант большой научный выиграл, хочу здесь, на базе кордона, стационар сделать. Настоящий, научный. Будем изучать тайгу, популяцию медведей, детей будем привозить на практику, учить беречь природу по-настоящему. Поможете? Мне без вашего опыта, без ваших знаний никак. Вы же здесь каждая травинку знаете.
Никифор долго и внимательно смотрел на парня. В его честных, открытых глазах он увидел тот же неугасимый огонь, что горел когда-то у него самого в молодости. Любовь к лесу. Искреннюю, неподдельную, жертвенную. Он вдруг с облегчением понял: его дело не умрет вместе с ним. Кордон не сгниет, не зарастет бурьяном, когда его не станет. Есть кому передать незримые ключи от леса. Есть кому показать тайные тропы и заветы предков.
— Помогу, сынок, — светло улыбнулся Никифор, и морщинки у его глаз разгладились. — Как не помочь хорошему человеку. Дело-то общее, святое.
Он посмотрел в окно. Там, на опушке леса, стояли вековые кедры, присыпанные сверкающим снегом, похожие на бояр в шубах. Ему на мгновение показалось, что среди заснеженных ветвей мелькнуло знакомое лицо Лешего. Старый Дух улыбался в бороду. Он больше не грустил и не хмурился. Он знал: пока есть на земле такие люди, как Никифор, как Алексей, как маленький Ваня, который сейчас на крыльце осторожно гладил медведя по теплому носу, — тайга будет жить. Сердце леса билось ровно, мощно и спокойно.
Никифор налил Алексею горячего, душистого чаю, настоянного на травах, и подвинул поближе вазочку с золотистым медом.
— Пей, — сказал он ласково. — Это липовый, самый полезный, от всех хворей. Пей, набирайся сил. Силы нам с тобой ох как нужны будут. Лес, он ведь большой, конца и края ему нет. И работы у нас с тобой впереди много, на годы хватит.
Алексей благодарно кивнул, принимая чашку двумя руками, грея пальцы. В доме пахло летними луговыми травами, свежеиспеченным хлебом и простым человеческим счастьем. И этот запах был надежнее любых каменных стен и крепостей. Это был запах настоящего Дома, который выстоял в бурю, сохранил свой свет и теперь щедро делился им с будущим.