| "Ты же говорил, что холостой."
| "Ой, ну что ты как маленькая. Жена же не с нами в постели будет."
Я до сих пор помню этот момент буквально по секундам, потому что именно в эту секунду внутри меня что-то щёлкнуло, как перегоревший предохранитель, и мужчина, который ещё пять минут назад изображал из себя интеллигентного, немного скованного, но трогательно неуверенного кавалера, внезапно превратился в карикатурного персонажа из анекдота про "мужика с сайта знакомств". Мы вышли из кино, того самого бесплатного кинотеатра, куда он с важным видом меня пригласил, словно это был не зал для пенсионеров с хрустящими фантиками, а закрытый показ для избранных, и он, приобняв меня за талию, уже заранее был уверен, что вечер логично должен закончиться у меня дома.
Пока мы шли, он рассказывал всё тем же мягким голосом про одиночество, про то, что живёт один, что "не хватает женской руки", что он устал от пустых вечеров и холодной постели, и я, как любая нормальная взрослая женщина, слышала в этом не обещание вечной любви, а обычную человеческую потребность в близости, без трагедий и без пафоса. Внутренне я уже прокручивала варианты, оценивая риски, потому что взрослая женщина — это не та, кто мечтает о фате после первого поцелуя, а та, кто заранее представляет, как будет выгонять мужчину, если что-то пойдёт не так.
Когда он начал настойчиво тянуть меня в сторону такси и говорить: "Ну что, поехали к тебе?", у меня в голове мелькнула абсолютно трезвая мысль: а если он окажется тем самым типом, который потом не уходит, пьёт чай, включает телевизор и делает вид, что "ну а что, уже поздно"?
И пока он целовал меня в шею с уверенностью мужчины, который считает исход вечера решённым, я совершенно спокойно, почти ласково сказала: "Нет, давай лучше к тебе. Я даже ужин приготовлю".
И вот тут случился тот самый момент истины, ради которого, видимо, и затеваются подобные свидания. Он буквально отпрянул, как будто я предложила ему не ужин, а совместную ипотеку, замялся, отвёл взгляд и выдал фразу, которая по степени абсурда могла бы смело идти в музей мужского самодовольства: "Ко мне нельзя".
Я ещё улыбнулась тогда, наивно решив, что сейчас услышу что-то вроде "ремонт", "соседи", "временно живу у друга", но он, набрав воздуха, добавил: "У меня мама. И жена".
В этот момент внутри меня произошло то самое опешивание, когда мозг сначала отказывается принимать информацию, потом пытается её переварить, а потом резко выбрасывает наружу чистое, кристально прозрачное возмущение.
"Ты же говорил, что холостой", — сказала я, всё ещё надеясь, что это какой-то идиотский розыгрыш или неудачная шутка.
Он посмотрел на меня с искренним удивлением, тем самым взглядом взрослого мужчины, который считает, что сейчас объяснит очевидное глупому ребёнку, и произнёс:
"Ой, ну что ты как маленькая. Моя жена нашим встречам не помешает. Она же не с нами в постели будет".
Это было сказано без стыда, без смущения, без тени сомнений — как будто он говорил о погоде или о том, что в кино холодно. В его внутреннем монологе, который я почти физически почувствовала, всё уже было разложено по полочкам: он — нормальный мужик, ему можно; жена — функция быта; любовница — приятный бонус; а я — просто ещё одна женщина, которая должна войти в положение, потому что "все так живут".
В этот момент мне стало даже не обидно, мне стало смешно и противно одновременно, потому что передо мной стоял не роковой соблазнитель, а жалкий человек, уверенный, что мир вращается вокруг его удобства.
Я успела представить, как он рассказывал своей жене, что задержится, как мама спит за стенкой, как он вообще умудряется существовать в этом треугольнике, не испытывая ни капли стыда, и это представление было настолько ярким, что тело среагировало раньше головы.
Когда он снова попытался меня поцеловать, будто только что не сообщил мне, что у него "мама и жена", я заехала ему коленкой по самому святому — не из агрессии, а из чистого, концентрированного возмущения и обиды.
Он согнулся, выругался, а я стояла и смотрела на него сверху вниз с абсолютно ясным ощущением, что только что избежала очень грязной истории, в которой меня заранее записали в соучастницы. Я ушла, не оглядываясь, а он, вероятно, ещё долго лежал и думал, что женщины нынче "какие-то нервные" и "шуток не понимают". И, возможно, уже на следующий день писал другой: "Я холостой, живу один, не хватает женской руки".
Психологический итог
С точки зрения психологии перед нами классический пример мужского расщепления ответственности, когда человек умудряется одновременно быть "семейным", "одиноким" и "имеющим право на всё", не испытывая внутреннего конфликта. Такие мужчины искренне не видят проблемы, потому что в их картине мира женщина существует как обслуживающая функция: одна — для быта, другая — для подтверждения собственной привлекательности, третья — "если получится". Возмущение женщины в этой схеме воспринимается как каприз, а не как реакция на откровенное нарушение границ.
Важно понимать, что подобные ситуации — это не про близость и не про честность, а про инфантильную попытку жить сразу несколько жизней, не неся ответственности ни за одну из них. И чем спокойнее и увереннее мужчина произносит фразу "жена не помешает", тем глубже его убеждённость в том, что женское согласие — это не выбор, а функция, которую просто нужно правильно продавить.