Температура в комнате была 21°C. Это я знал точно: умный термометр мигал зеленым светодиодом. Но на коже, под одеждой, в глубине лёгких — было холодно. Не морозно. А стерильно холодно. Как в операционной или в пустоте между звёзд.
Это началось после эксперимента в институте низких температур. Мы пытались достичь рекордного приближения к абсолютному нулю. Что-то пошло не так. Сработала аварийная система, всё затопило жидким азотом, но на считанные секунды наши датчики зафиксировали нечто невозможное. Температуру ниже теоретического предела. Отрицательную по Кельвину. Физический абсурд.
После этого меня выписали с диагнозом «лёгкое обморожение и нервное потрясение». Но холод не прошёл. Он был внутри.
Сначала я думал, что это психосоматика. Но потом заметил странности. Комнатные растения увядали, если я подолгу сидел рядом. Кофей в кружке остывал быстрее, чем у коллег. Часы на моей руке начали отставать. Сначала на секунды, потом на минуты в день.
Я стал измерять температуру бесконтактным пирометром. Вокруг меня, в радиусе метра, был нормальный фон. Но поверхность моей кожи показывала стабильные 34.5°C, будто моё тело боролось, поддерживало обмен. А вот воздух, который я выдыхал… +15°C. Лёд на выдохе.
Я уволился, заперся дома. Холод нарастал. В холодильнике продукты начали портиться — я нарушал его тепловой режим. Лампочки перегорали, когда я проходил мимо. Я понял: я не замерзаю. Я — вымораживаю. Я стал живым нарушением второго начала термодинамики. Энтропия вокруг меня не росла, а падала. Хаотическое движение молекул замедлялось в моём присутствии.
Но самое страшное было не в физике. Самое страшное — в восприятии.
Я начал видеть тепло. Вернее, его отсутствие. Тёплые предметы — батарея, ноутбук, моё собственное тело на экране тепловизора — светились для меня тусклым жёлтым свечением. А всё холодное было чёрными провалами. И с каждым днём мир вокруг становился всё чернее. Стены, пол, предметы — они теряли своё остаточное тепло, которое я неосознанно высасывал. Я жил в контурах угасающего мира.
Я пытался согреться. Горячие ванны, обогреватели на полную мощность. Бесполезно. Вода остывала за минуты. Моя кожа краснела от ожогов, но внутри по-прежнему была та же ледяная пустота. Я был чёрной дырой для тепла.
Однажды ночью я проснулся от звука. Тиканье. Мои часы, которые давно остановились, вдруг затикали снова. Я посмотрел на них — они шли. Но стрелки двигались… назад.
Я вскочил и подбежал к зеркалу в ванной. Моё отражение дышало, и на стекле не было пара. Вообще. Но это было не самое страшное. Я смотрел на своё лицо, и мне казалось, что я вижу его слишком чётко. Каждую пору, каждую морщинку. Будто процесс старения, эта медленная тепловая смерть клеток, тоже замедлился. Остановился.
Меня осенило. Я не просто нарушал термодинамику. Я нарушал ход времени. Вернее, я был его локальным разрывом. Там, где нет теплового движения, нет и времени. Я застрял в точке бесконечно длящегося мгновения.
Паника стала ледяным комом в груди. Я выбежал на улицу. Был тёплый летний вечер. Но под моими босыми ногами асфальт покрылся инеем. Фонари мигнули и погасли, когда я проходил под ними. Я шёл по городу, оставляя за собой тропу угасания. Цветы на клумбах чернели и рассыпались в пыль. Кошка, свернувшаяся на hood машины, взвыла и метнулась прочь, как будто я был вакуумом.
Я дошёл до реки. Посмотрел на воду. В том месте, куда падал мой взгляд, поверхность переставала рябиться. Она становилась идеально гладкой, как стекло. А потом темнела. Не от грязи. От холода. Я видел, как лёд начинал нарастать от самого дна, выстреливая кристаллами, не вширь, а вглубь структуры воды. Я не замораживал её. Я выключал в ней движение.
Я упал на колени на холодный (теперь уже от меня) песок. Я был катастрофой. Тихим, ползучим апокалипсисом. Абсолютным нулём в мире тепла и жизни.
И тогда я услышал голос. Не звук. Ощущение. Идущее из самой глубины ледяной пустоты внутри меня.
«Найди других».
Это была не мысль. Это был закон. Принцип.
«Нас мало. Мы — точки стазиса. Якоря. Чтобы всё не разлетелось в хаос слишком быстро».
Я поднял голову. Тёплый мир вокруг померк для меня окончательно. Теперь я видел только тонкую, дрожащую паутину тепловых следов — людей, машин, жизни. И чёрные, неподвижные точки, редкие, как звёзды в безлунную ночь. Они были разбросаны по городу. По миру. Такие же, как я. Поглотители энтропии. Живые могилы для времени.
Один из таких «якорей» был совсем близко. В старом доме через реку. Чёрная, бездонная точка в моём восприятии.
Я встал и пошёл по воде. Она замерзала под моими ступнями, выдерживая мой вес. Я шёл к тому дому. К своему подобию. Чтобы спросить: как жить, зная, что твоё прикосновение не дарит жизнь, а забирает её? Что твоё дыхание останавливает часы? Что ты — не человек, а условие задачи, чья цель — лишь отсрочить неизбежный тепловой финал вселенной?
Я подошёл к двери. Дом был немым и тёмным. Я постучал. Древесина двери под моими костяшками мгновенно покрылась инеем и стала хрупкой, как печенье.
Изнутри не было звука. Но я почувствовал ответный холод. Более древний, более смирившийся. Приглашение.
Я толкнул дверь. Она рассыпалась в ледяную пыль.
Внутри, в полной темноте, сидел на стуле силуэт. Он не двигался. Возможно, не двигался годами. Вокруг него мир был не чёрным, а каким-то выцветшим, лишённым не только тепла, но и смысла.
Я сделал шаг внутрь, и время в комнате окончательно остановилось.
Теперь нас было двое. Два нуля.
Мы ждали. Не зная, ждём ли мы конца.
Или того, кто создал нас такими.