Письмо обнаружили в тот самый день, когда в усадьбе затеяли перестановку. Я приехал по просьбе графини — взглянуть на старые бумаги, что хранились в дальнем углу кладовой. Дело привычное: то завещание отыщешь, то долговую расписку.
Сундук стоял в углу, заваленный тряпьём и пыльными коробками. Когда слуги сдвинули хлам, я заметил, как графиня вздрогнула — будто увидела что‑то знакомое, но неприятное. «Егор Петрович, — сказала она тихо, — вы уж разберитесь, пожалуйста. Только осторожно…»
Открыли сундук — внутри лежали старые письма, счета, пожелтевшие газеты. А на самом дне — конверт, запечатанный сургучом с гербом, которого я не узнал. Печать была треснута, будто кто‑то уже пытался вскрыть письмо, да не решился.
Я достал конверт, ощутив, как бумага хрустит под пальцами. Запах плесени и воска смешивался с едва уловимым ароматом лаванды — видимо, кто‑то хранил письмо рядом с мешочками для белья.
На лицевой стороне — ни адреса, ни имени. Только короткая надпись: «Вам известно, что вы сделали. Плата будет высока».
Графиня, стоявшая рядом, вдруг побледнела. «Это… это не должно было попасть к вам», — прошептала она, отступая на шаг. «Кто мог написать такое?» — спросил я, но она лишь покачала головой: «Не знаю. Или… не помню».
В тот момент я понял: дело не в письме. Дело в том, что за ним скрывается. Что‑то, о чём семья молчала все эти годы.
После того разговора с графиней я решил поговорить с её домочадцами. В доме царила странная тишина — будто все знали что‑то, но боялись произнести вслух.
Первым, кого я встретил, был камердинер Пётр. «Егор Петрович, — начал он, теребя край сюртука, — Вы ведь понимаете, что в таких делах лучше не лезть глубже, чем нужно?» Я посмотрел на него внимательно: «А что, есть что скрывать?» Он замялся, потом пробормотал: «Да нет, конечно. Просто… старые письма — они как старые раны. Лучше не трогать».
Затем я отправился к экономке. Та, не дожидаясь вопросов, сразу выложила: «Я тут всего пять лет, но слышала, что раньше в доме было неспокойно. Говорили, будто кто‑то из прежних слуг… ну, не то чтобы украл, а… взял лишнее. Потом исчез».
«А графиня? Она что говорила?» — спросил я.
«Она молчала. Как камень. Будто и не было ничего», — ответила экономка, глядя в сторону.
Я вернулся в кладовую, чтобы ещё раз осмотреть сундук. На внутренней стороне крышки заметил едва различимые царапины — будто кто‑то пытался что‑то выцарапать. Пригляделся: буквы «А.В.». Кто это мог быть?
В тот же вечер я отправился в архив губернского суда. Листал старые дела, искал упоминания о пропажах, скандалах, связанных с семьёй графини. И нашёл: в 1811 году исчез камердинер Андрей Васильев. Дело закрыли за отсутствием улик, но в протоколе было указано, что перед исчезновением он получил письмо с угрозами.
«Так вот откуда это письмо», — подумал я. Но почему графиня молчала? Что связывало её с Андреем?
На следующий день я решил поговорить с графиней напрямую. Она сидела в гостиной, глядя в окно, где падал редкий снег. «Егор Петрович, — начала она, не оборачиваясь, — Вы, наверное, уже всё поняли».
«Не всё, — ответил я. — Но кое‑что стало ясно. Андрей Васильев, камердинер, исчез 15 лет назад. Перед этим он получил письмо, похожее на то, что мы нашли в сундуке. Вы знали об этом?»
Она вздохнула, потом медленно повернулась ко мне: «Знала. Но не могла сказать. Это… это было слишком больно».
«Почему?» — спросил я.
«Потому что Андрей был моим братом. Мы росли вместе, но он… он совершил ошибку. Взял деньги из шкатулки. Я знала, но не выдала его. А потом пришло письмо. Он сказал, что должен уехать, иначе будет хуже. И исчез».
«А письмо?» — уточнил я.
«Я спрятала его. Думала, что со временем всё забудется. Но… не забылось», — она опустила голову.
Теперь картина начала складываться. Кто‑то знал о связи графини и Андрея. Кто‑то угрожал ему, зная, что она не выдаст брата. Но кто?
Я снова вернулся к делу Андрея. В протоколе упоминалось, что незадолго до исчезновения он поссорился с управляющим поместья. Тот, мол, обвинял его в воровстве. Но доказательств не было.
Я отправился к управляющему — старику, жившему на окраине города. Он встретил меня с неохотой, но, услышав имя Андрея, вдруг оживился: «Так Вы про него? Да, был такой. Глупый мальчишка. Но не вор. Кто‑то его подставил».
«Кто?» — спросил я.
«А вот этого я не знаю. Но помню, что незадолго до его ухода кто‑то приходил к нему ночью. Высокий, в плаще. Я видел его тень в окне», — ответил управляющий.
Значит, был ещё один человек. Тот, кто писал письма, кто угрожал, кто, возможно, и заставил Андрея исчезнуть.
Я решил проверить, кто ещё мог быть в усадьбе в ту ночь, когда Андрей получил письмо. Пересмотрел списки гостей, слуг, подрядчиков — всех, кто бывал в доме в 1811 году.
Среди них оказался один человек — купец Иван Семёнович Громов. Он поставлял в усадьбу ткани и мебель. В протоколах упоминалось, что он имел долги и искал способы их покрыть.
Я нашёл его адрес и отправился к нему. Дом был старый, с покосившимся крыльцом. Купец встретил меня настороженно: «Чего надо?»
«Вы знали Андрея Васильева, камердинера графини?» — спросил я.
Он побледнел: «Знал. Но давно. Что Вам нужно?»
«Он получил письмо с угрозами перед исчезновением. Вы могли быть причастны?» — я смотрел ему в глаза.
Купец вздохнул, потом сел на стул, будто ноги перестали держать: «Причастен. Но не так, как Вы думаете. Я… я был должен ему деньги. Он помог мне, когда я попал в беду. А потом… кто‑то начал угрожать ему. Говорил, что если он не вернёт долг, то всё раскроется».
«Кто это был?» — спросил я.
«Не знаю. Он не говорил. Но я видел, как он получал письма. И однажды… однажды я нашёл одно у него на столе. Там было написано: „Вы знаете, что сделали. Плата будет высока“».
Значит, купец не был инициатором. Он лишь знал о письмах. Но кто же писал их?
Я вернулся к графине. «Вы говорили, что Андрей взял деньги из шкатулки. А кто мог знать об этом?» — спросил я.
Она задумалась: «Только… только мой муж. Но он умер через год после исчезновения Андрея. И я не верю, что он мог…»
«Но он мог знать. И если он был в долгах…» — начал я.
«Нет, — перебила она. — Он не мог. Он любил Андрея. Они были как братья».
Тогда я понял: ответ был в самом доме. В тех царапинах на сундуке. «А.В.» — это не инициалы Андрея. Это инициалы его матери. А мать Андрея была… горничной в этом доме.
Я разыскал её. Старуха жила в деревне неподалёку. «Да, — сказала она, — мой сын был здесь. И да, он взял деньги. Но не потому, что хотел украсть. А потому, что ему угрожали. Кто‑то знал, что он мой сын. И что я… я когда‑то была близка с барином».
Вот и всё. Мотив был прост: шантаж. Кто‑то узнал о связи горничной и барина, о том, что Андрей — их сын. И решил использовать это.
Дело было закрыто. Графиня, узнав правду, заплакала. «Я должна была догадаться», — прошептала она.
А я собрал бумаги и отправился домой. В усадьбе снова стало тихо. Только снег падал за окном, стирая следы прошлого.
Я шёл по заснеженной дороге, слушая, как скрипит под сапогами наст. В голове всё ещё крутились детали дела: царапины на сундуке, дрожащий голос графини, исповедь старой горничной. Всё сошлось — но от этого не становилось легче. Иногда правда похожа на осколок льда: холодная, острая, и в ладони не удержишь.
На следующий день я составил отчёт. Всё по порядку: кто, зачем, как. Указал, что угрозы исходили от человека, знавшего о связи барина с горничной. Тот, видимо, рассчитывал на выкуп, но, увидев, что Андрей не намерен платить ценой молчания, решил его запугать. А когда понял, что юноша собирается бежать, — не стал преследовать. Для шантажиста важнее был страх, чем кровь.
Графиня, прочитав отчёт, попросила копию. «Хочу положить это в семейный архив, — сказала она тихо. — Не для славы. Для памяти. Чтобы больше никто не думал, что тайны можно хранить вечно».
Я кивнул. Что тут скажешь? Тайны, может, и можно хранить. А вот покой — уже нет. Он всегда уходит первым.
Через неделю дело официально закрыли. Я передал документы в губернскую канцелярию, получил расписку и засунул её в ящик стола. Потом сел, посмотрел на свечу, которая едва теплилась в подсвечнике, и подумал: «Ещё одно письмо. Ещё одна история. Ещё один след, который рано или поздно растает».
Но пока он есть — надо записать. Так всегда было. Так всегда будет...