Тамбур вагона качало монотонно, как колыбель. Михаил прижимался спиной к стене, чувствуя, как стук колес отдается в израненном теле. Июньское солнце било в окна, но его лучи казались чужими, будто светили из другого мира.
Четыре года. Четыре года он шел к этому дню — когда поезд довезет его до родной станции. А теперь, когда до дома оставалось меньше суток, Михаил понимал: возвращаться некуда. Дом сгорел, жена Настя и Машенька остались под обломками. Как писала соседка, чудом оставшаяся в живых, тогда много сгорело изб, много женщин, детей, стариков полегло. Немецкие самолеты утюжили деревню, превращая в пепел все, что было дорого.
Тогда, после этого известия, у Михаила внутри что-то навсегда сломалось. Он дрался не за Родину — за месть. Убивал не защищая — мстя. Дошел до Берлина, как одержимый, собирая по крупицам ненависть, которая согревала лучше любви.
— Домой едешь, браток? — спросил кто-то из солдат.
Михаил молча кивнул. А что такое дом? Развалины? Братская могила в центре деревни? Или тишина, которая звенит в ушах громче артобстрела?
Поезд замедлился. «Остановка. Стоянка две минуты». Михаил встал, взял вещмешок. Сердце билось, как перед атакой.
Вокзал встретил его пустотой. Несколько женщин в черных платках, старики с палками, дети в заштопанной одежде. Михаил сделал несколько шагов и остановился. Куда идти? К кому? Он был мертв для этого мира еще четыре года назад, просто забыл об этом на фронте.
— Дядя, а ты будешь моим папой?
Михаил обернулся. Рядом стояла девочка лет семи, худенькая, с большими серыми глазами. Светлые волосы заплетены в тугие косички, платьице застирано до дыр, но аккуратно заштопано.
— Что ты сказала? — Михаил присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с ребенком.
— Я спрашиваю, будешь моим папой? — девочка смотрела серьезно, без детской игривости. — Мой папа не вернулся. Мама говорит, что теперь мы сами по себе. А мне страшно быть без папы.
Михаил почувствовал, как что-то сжимается в груди. Четыре года он не плакал, не умел, забыл как. А сейчас глаза предательски защипало.
— Как тебя зовут?
— Варя. А тебя?
— Михаил. Дядя Миша.
— Дядя Миша, а почему ты такой грустный? У тебя тоже никого нет?
Михаил кивнул. Девочка протянула ему маленькую теплую ладошку:
— Тогда давай будем друг у друга. Ты будешь моим папой, а я — твоей дочкой.
— Варя! — раздался женский голос. К ним подошла молодая женщина, лет двадцати пяти. Усталое лицо, темные круги под глазами, но красивая. — Извините, она у меня... после того, как муж пропал без вести... очень тяжело переживает.
— Мама, это дядя Миша! — Варя не отпускала руку Михаила. — Он согласился быть моим папой!
Лида покраснела:
— Варвара, как тебе не стыдно! Отпусти дядю, ему нужно домой к своей семье.
— У него тоже никого нет, — серьезно сообщила девочка. — Мама, а можно он будет жить с нами? У нас же большая комната.
Михаил посмотрел в глаза Лиде — там была та же пустота, что и в его душе. Та же боль от потери. То же одиночество.
— Простите ее, — тихо сказала Лида. — Она не понимает...
— Понимает, — перебил Михаил. — Лучше взрослых понимает. Мне, действительно, некуда идти. Семьи нет, дома нет. Если не трудно... можно переночевать? Завтра найду, где устроиться.
Лида колебалась. Варя тянула Михаила за руку:
— Пошли, пошли! Я покажу тебе наш дом! У нас есть печка, и мама умеет очень вкусную кашу варить!
Дом оказался небольшим. Одна комната, русская печь, стол, две табуретки, широкая лавка и кровать. Чисто, но бедно. На стене — фотография мужчины в военной форме.
— Это мой муж, Сергей, — пояснила Лида, заметив взгляд Михаила. — Пропал без вести под Сталинградом в сорок втором.
Михаил молча кивнул. Сталинград. Он тоже там был, в том аду. Сколько там полегло хороших людей...
— Варя, помоги накрыть на стол, — сказала Лида. — А вы, Михаил... присаживайтесь. Расскажите, откуда вы?
— Отсюда. Тут недалеко, деревня Березовка. Дом разбомбили. Жену и дочку убило.
Лида замерла, держа в руках миску.
— Простите... я не знала. Да, тогда сильно бомбили. Но наша улица почти на окраине, осталась почти цела.
— Машенька была такая же, как Варя. Пять годиков только исполнилось.
Варя подошла к Михаилу и осторожно взяла его за руку:
— Дядя Миша, а ты очень скучаешь по своей дочке?
— Очень.
— А хочешь, я буду твоей новой дочкой?
Михаил почувствовал, как внутри что-то надламывается. Этот ребенок... она была мудрее многих взрослых. Он прижал девочку к себе, уткнувшись лицом в ее волосы. Они пахли летом и детством — тем, чего он лишился четыре года назад.
За ужином Варя не отходила от Михаила. Рассказывала о поселке, о том, как помогает маме, как ждали, что папа все-таки вернется. Лида молчала, изредка поглядывая на них исподлобья.
— Мама говорит, что папа стал звездочкой на небе, — делилась Варя, жуя кусок черного хлеба с молоком. — А я думаю, он просто заблудился и не может найти дорогу домой. Вот и ты заблудился, дядя Миша, а теперь нашел нас!
Лида поперхнулась чаем. Михаил осторожно погладил девочку по голове:
— Может, и правда нашел.
Когда Варя заснула на лавке, свернувшись калачиком под старым одеялом, Лида постелила Михаилу на террасе.
— Извините, что так... неудобно. Просто одна комната, и Варя...
— Все хорошо. Я привык. На фронте и не в таких условиях спали.
Лида задержалась в дверном проеме:
— Михаил, а скажите честно... вы надолго собираетесь? Просто Варя очень быстро привязывается, а потом... потом тяжело.
— Не знаю, — Михаил расправлял одеяло на деревянной скамье. — Честно не знаю. Планов никаких не было. Думал, приеду сюда и... сам не знаю что. Может, спился бы.
— А теперь?
— Теперь боюсь испортить что-то. Она такая... светлая. А я... я много убивал, Лида. Много видел. Не знаю, есть ли во мне что-то хорошее.
Лида вошла на террасу, села на табуретку напротив:
— А сегодня, когда она к вам подошла... что вы почувствовали?
Михаил задумался:
— Будто кто-то включил свет в темной комнате. Будто сердце вспомнило, как биться по-человечески.
— Знаете, после похоронки на Сергея я хотела... хотела покончить с собой. Варя спасла. Она мне сказала: "Мама, а кто будет меня любить, если ты уйдешь к папе?" Дети видят то, чего мы не замечаем.
Михаил кивнул. За стеной слышалось бормотание спящего ребенка. Иногда сон девочки был неспокоен.
— Она права, ваша Варя. Мы нужны друг другу. Я могу дрова рубить, воду носить, в хозяйстве помогать. А вы... вы можете научить меня снова быть человеком.
Лида улыбнулась впервые за весь вечер:
— Договорились. Но при одном условии: если надумаете уходить — предупредите заранее. Не исчезайте ночью.
— Не исчезну.
Утром Михаила разбудил детский смех. Варя сидела на террасе и рассматривала его медали.
— Дядя Миша! Ты герой! У тебя столько наград!
— Варя! — ахнула выглядывающая из дома Лида. — Как тебе не стыдно копаться в чужих вещах!
— Ничего, — Михаил сел, потягиваясь. — Настоящие герои домой не вернулись.
— А ты вернулся! Значит, тоже герой! — Варя прижала к груди орден Красной Звезды. — Расскажи, как воевал?
— Расскажу. Но не сегодня. Сегодня лучше покажешь мне свой посёлок. А то я уже и забыл, как он выглядит. Раньше то мы здесь часто бывали. На базар приезжали. По делам были.
Они шли по знакомым улицам, но Михаил будто видел все впервые. Варя болтала без умолку, показывая каждую избушку, каждый заборчик.
— А вот здесь жила баба Дуня. Она очень добрая была, всегда конфетки давала. Но прошлой зимой замерзла. Печку топить было нечем, — Варя показала на покосившуюся избу с заколоченными окнами. — А вот в этом доме тетя Груша живет. У нее сын в плену, но она верит, что вернется. А вон туда дальше всю улицу разбомбили. И базара больше нет.
Михаил слушал и понимал: война закончилась, а люди все еще воюют — с голодом, холодом, отчаянием. Все еще ждут, надеются, выживают как умеют.
— Дядя Миша, а правда, что теперь все будет хорошо? — спросила вдруг Варя. — Мама говорит, что война кончилась и больше никого убивать не будут.
— Правда, — Михаил поднял девочку на руки. — Больше никого убивать не будут.
— А ты останешься с нами? Совсем останешься?
Михаил посмотрел в серые детские глаза — такие же, как у его Машеньки. Только живые. Полные доверия и надежды.
— Останусь, — сказал он и понял, что впервые за четыре года не лжет. — Если мама не будет против.
— Не будет!
Вечером, когда Варя заснула, Лида и Михаил долго сидели на крыльце. Говорили о войне, о потерях, о том, как жить дальше. Где-то в небе мерцали звезды, и Михаил подумал: может, одна из них действительно Сергей, а другая — его Настя с Машенькой. И они не злятся, что живые пытаются быть счастливыми.
— Лида, — сказал он, глядя в ночное небо. — А что если мы попробуем? Не сразу, не торопясь. Просто... попробуем быть семьей?
Лида помолчала, потом тихо ответила:
— Давай попробуем. Ради Вари. И ради нас самих.
Михаил взял ее руку в свою — шершавую, закалённую войной, но все еще способную быть нежной. За окном спала деревня, спала маленькая Варя, спала вся страна, уставшая от войны.
А они сидели и планировали завтрашний день — простой, мирный день, в котором не будет выстрелов, только работа, забота друг о друге и тихое счастье людей, переживших ад и нашедших друг друга.
Конец