3 августа 1989 года группа спецназа МВД вскрыла замаскированный бункер в глухой тайге Северного Урала. Они искали беглого рецидивиста, которого подозревали в убийствах. Но внутри не было ни оружия, ни награбленного золота, ни запасов еды.
Внутри на грубо сколоченной полке лежал свёрток из плотного промасленного брезента. Когда майор милиции развернул его, он побледнел. Внутри лежала аккуратная стопка из двенадцати советских паспортов.
Двенадцать человек, которые считались пропавшими без вести в разное время — от туристов до геологов. Их вещи были выстираны и сложены, их одежда висела на плечиках. А их черепа стояли в ряд вдоль стены, вываренные до бела и отполированные до блеска.
В официальном отчёте написали «нападение дикого зверя». Дело закрыли за три дня, а материалы засекретили.
Но звери не коллекционируют документы, заворачивая их в промасленную тряпку, чтобы они не сгнили. Звери не строят алтари из костей. И звери не смеются, когда в них стреляют из автоматов.
---
Меня зовут Валерий Кацюба. Я был тем егерем, который привёл спецназ к этой яме. Я видел то, что вышло из леса той ночью. И я единственный из группы поиска, кто до сих пор жив, чтобы рассказать вам правду о том, почему мы сожгли всё, что там нашли, и почему я до сих пор, спустя тридцать лет, сплю с заряженным ружьём под кроватью.
12 июля 1989 года в дежурную часть ОВД города Красновишерска поступило странное заявление. Группа туристов, отдыхавшая на границе Вишерского заповедника, сообщила о нападении. Но ни медведей, ни волка. Они утверждали, что на них напало существо, которое выглядело как человек, но вело себя как зверь. В протоколе участковый записал это как хулиганские действия неустановленного лица, предположительно браконьера.
Он ошибся. Все ошиблись. Если бы милиция знала, что именно скрывается в урочище Медвежий Угол, они бы не отправили туда двух безоружных лесников. Они бы отправили туда танки.
Сейчас я живу далеко от Урала, в квартире, где есть горячая вода и центральное отопление. Но я до сих пор просыпаюсь от любого шороха за окном.
В 89-м я работал инспектором охраны леса в Вишерском государственном заповеднике. Это на самом севере Пермской области. Там, где Европа заканчивается и начинается Азия. Чтобы вы понимали масштаб, это почти двести пятьдесят тысяч гектаров тайги. Горы, болота, карликовые берёзы и бесконечно непроходимый ельник. Места там дикие. До ближайшего жилья можно идти неделю и не встретить ни души. Разве что наткнёшься на старую зону или брошенную геологическую партию. Мы, лесники, были там единственной властью.
Нас было мало, техники не хватало, зарплату задерживали. Но работу свою мы знали. Мы ловили браконьеров, гоняли туристов-дикарей и следили, чтобы тайга оставалась тайгой. Я думал, что знаю этот лес как свои пять пальцев. Я думал, что самое страшное, что можно встретить в чаще, — это медведь-шатун или беглый зэк с заточкой. Но события того июля показали мне, что я не знал ничего.
Всё началось в разгар сезона, когда у нас, лесников, работы по горло. Туристы прут, байдарочники сплавляются по Вишере, все хотят костёр развести, где не положено. В тот день я был на обходе Южного кордона. Жара стояла страшная, гнус жрал немилосердно, на комарник не спасал. Я уже возвращался к узкоколейке, когда услышал крик. Орали так, будто кого-то режут.
Я скинул карабин с плеча и побежал на звук. Выскочил на просеку и увидел картину, которую до сих пор не могу забыть. Хотя вроде бы ничего кровавого там не было. Посреди поляны стояла «Нива», двери нараспашку. Возле машины съёжились женщина и двое детей — пацан лет семи и девочка постарше. Они были белые, как мел. Женщина рыдала в голос, прижимая детей к себе. А перед ними метался мужик. Здоровый такой, лось, в камуфляжных штанах. Видно, что из бывших военных или милицейских. Он размахивал сапёрной лопаткой и орал в пустоту, в сторону стены леса.
Когда я подошёл, мужик резко развернулся ко мне. Глаза у него были бешеные, зрачки расширены. Я сразу понял: это не пьянка. Этот мужик был трезв, но напуган до смерти. Он начал мне сбивчиво рассказывать, что случилось. Сказал, что они остановились перекусить, разложили еду на капоте. И тут из кустов вышел... он не знал, как это назвать. Мужик сказал мне, что сначала подумал, что это какой-то местный дурачок или отшельник — высокий, худой, замотанный в какие-то грязные шкуры. Но самым жутким была голова. На нём была надета голова медведя. Не шапка-ушанка, не меховой капюшон, а настоящая медвежья голова, с которой, по словам мужика, даже мясо не до конца счистили. Мухи вокруг неё роились тучей.
Я спросил, что этот человек сделал — угрожал, требовал деньги, водку. Мужик покачал головой и сказал, что тот просто стоял. Стоял метрах в двадцати и смотрел. Молча. Дети начали плакать, жена закричала. Мужик, а он оказался майором в отставке, схватил лопатку и крикнул чужаку, чтобы тот проваливал. И тогда этот «медведь» сделал странную вещь. Он не испугался. Он сделал вид, что бросается в атаку — рванул на них, пробежал метров пять, рыча как зверь. А когда майор уже приготовился бить лопатой насмерть, этот тип резко остановился, рассмеялся — громко, лающе — и просто растворился в кустах.
Майор сказал мне, что этот смех был хуже всего. Он звучал не как у человека. Он звучал, как будто кто-то пытается подражать человеческому смеху, но не понимает, что это такое.
---
В тот вечер я вернулся на базу. Мы называли её «Центральная». Это было несколько изб на берегу Вишеры. Там сидел мой напарник, Ренат — татарин, молчаливый, надёжный мужик, мы с ним три года в паре ходили. Я рассказал ему про человека-медведя. Ренат только хмыкнул, сплюнул и сказал, что если этот клоун в шкуре попадётся ему на глаза, он эту шкуру ему на жопу натянет. Мы посмеялись. Выпили чаю, обсудили план на завтра.
Начальник охраны, Заремба, мужик суровый, вызвал нас утром. Он уже получил сигнал от милиции. Тот майор доехал до города и поднял шум. Заремба был в ярости. Сказал нам, что если в нашем квадрате завёлся какой-то психопат, который пугает туристов, это наше упущение. Приказал найти этого «артиста» и сдать ментам. Дал нам три дня.
Собрались быстро. Взяли сухпайков, рацию — тяжёлую, которая весила килограммов пять и работала через раз — и пошли к нашему старому УАЗику, которого мы ласково звали «таблеткой». Машина была зверской, но капризной. Пока мы тряслись по разбитой лесовозной дороге, я всё думал про слова того майора, про запах. Он сказал, что от этого существа пахло не просто потом или грязью — пахло тухлятиной и сырой землёй.
Доехали до урочища, где видели странного типа, бросили машину в кустах, накрыли ветками и пошли пешком. План был простой: найти следы, выйти на стоянку браконьера, скрутить его — и дело с концом.
Мы кружили часа четыре. Сначала нашли место, где стояла «Нива» майора — трава примята, окурки валяются. Ренат, он был следопытом от бога, начал искать, куда ушёл тот тип. И довольно быстро нашёл. След был странный — вроде бы от сапога, но какой-то смазанный, будто ногу волочили или обмотали тряпками. Мы двигались по следу вглубь леса, в сторону старых вырубок, и чем дальше мы шли, тем меньше мне это нравилось. Обычно в июле лес живой: птицы орут, дятлы стучат. А тут — тишина, мертвая ватная тишина.
Ренат шёл первым. Вдруг он остановился и поднял руку, призывая меня замереть. Он смотрел не на землю, а вверх, на дерево. Я подошёл ближе и посмотрел туда же. На высоте метров трёх, на толстой ветке старой ели что-то висело. Сначала я подумал — гнездо или мусор какой-то ветром занесло. Но когда присмотрелся, по спине побежал холодок. Это была конструкция. Кто-то сплёл из ивовых прутьев подобие клетки, а внутри был зажат череп. Не человеческий, нет — собачий или волчий, выбеленный временем. Но самое поганое — к черепу были привязаны пучки волос. Длинные, спутанные, чёрные волосы. И они шевелились на ветру, будто живые.
Ренат тихо сказал мне, что это не браконьерская метка. Браконьеры ставят засечки на стволах, чтобы не заблудиться, или ленточки вешают. А это... это было похоже на предупреждение. Или на оберег. Я предложил снять эту гадость, но Ренат запретил. Сказал, что не надо трогать чужое колдовство. Мало ли, какой псих это вешал.
Мы решили идти дальше, но теперь уже держали ружья в руках, сняв с предохранителей. Ощущение, что за нами наблюдают, появилось внезапно. Знаете, такое чувство, когда спина начинает чесаться между лопаток. След уводил нас всё дальше в болото. Через час мы наткнулись на вторую метку. Прямо посреди звериной тропы в землю была воткнута палка, а на ней была насажена ворона. Мертвая, но ещё свежая. Крылья ей расправили и привязали травой к поперечной перекладине. Получилось такое маленькое распятие. Голова вороны была свёрнута набок и смотрела прямо на нас.
Ренат сплюнул и сказал мне, что этот медведь совсем башню поехал. Сказал, что надо возвращаться к машине, вызывать подмогу и брать собак. Мы уже развернулись, чтобы идти назад, когда я заметил кое-что на земле, рядом с распятой вороной. Это был след босой ноги. Чёткий отпечаток на влажной грязи. Огромный. Размер сорок пятый, не меньше. Пальцы были растопырены, широкие, плоские. И самое главное — след был совсем свежий. Вода в углублении ещё не успела набраться, края были острые. Это значило только одно: тот, кто это сделал, был здесь буквально пару минут назад. Он не ушёл. Он был где-то здесь. Рядом. За стеной кустарника.
Я посмотрел на Рената. Он тоже увидел след. В его глазах я впервые за три года совместной работы увидел настоящий страх. Мы, не сговариваясь, ускорили шаг, почти побежали обратно к машине. Но лес, казалось, изменился. Тропа, по которой мы пришли, вдруг стала петлять. Знакомые ориентиры исчезли. И всё это время, пока мы продирались через подлесок, я слышал справа от нас параллельным курсом тихий ритмичный хруст. Хруст. Хруст. Хруст. Кто-то нас провожал.
Мы вылетели к УАЗику, взмыленные, запыхавшиеся. Я дрожащими руками пытался попасть ключом в замок зажигания. Ренат стоял снаружи, направив двустволку в чащу, и орал мне, чтобы я заводил быстрее. Мотор чихнул, фыркнул и завёлся. Когда мы тронулись и проехали первые метров сто, Ренат сказал мне вполголоса:
— Валера, ты видел его?
Я спросил, кого.
— Когда я возился с ключами, он заметил движение в ельнике, — ответил Ренат. — Там между деревьями стоял человек. Высокий. И у него действительно не было лица. Вместо лица была оскаленная медвежья пасть. И он махал нам рукой, как машет старым знакомым на прощание.
---
Утро четырнадцатого июля началось с инструктажа, который больше напоминал разнос. Заремба курил одну папиросу за другой, нагоняя дым в тесную дежурку и отчитывал нас за паникёрство. Он сказал, что мы позорим звание советского госинспектора, пугаясь детских страшилок. Выслали нам двух парней из Северного кордона — Сашку и Витю. Молодые ребята, горячие, только после армии. Им вся эта история казалась весёлым приключением. Сашка, помню, ещё пошутил, что если мы поймаем снежного человека, то нам премию выпишут и путёвку в Болгарию.
Мы выехали на двух машинах: я с Ренатом на нашей «таблетке», а молодые — на ГАЗ-69. План был простой: прочесать квадрат цепью, двигаясь от узкоколейки к реке. Если этот леший там, мы его выдавим к воде, а там уже деваться некуда. Оружие нам серьёзное так и не выдали. У нас были наши двустволки, у Сашки — старая одностволка шестнадцатого калибра. А у Вити — ракетница и огромный охотничий нож на поясе. Мы чувствовали себя уверенно. Четверо здоровых мужиков, знающих лес. Что нам мог сделать один безумный бродяга?
Первый час мы шли спокойно. Ренат вёл нас по следу того босого, который мы нашли у распятой вороны. След был хитрый. Он то появлялся на мягкой грязи, то исчезал на сотне метров. Будто этот человек не шёл, а летел по воздуху. Ренат ругался сквозь зубы. Говорил, что так не бывает. Человек весом под сто килограммов — а судя по глубине отпечатка, весил он немало — не может пройти по сухому мху и не примять его. Но следов не было.
Потом начались странности. Сначала Сашка, шедший слева от меня, свистнул, привлекая внимание. Я подошёл. Он стоял у огромной берёзы и тыкал пальцем в ствол. На высоте моего лица кора была содрана. Ни ножом, ни топором. Её рвали когтями. Глубокие рваные борозды уходили до самой древесины, соча соком. Я приложил ладонь. Расстояние между когтями было шире моей руки. Медведь? Возможно. Но медведи дерут деревья вертикально, когда метят территорию. А здесь удары были нанесены хаотично, с какой-то бессмысленной яростью.
Мы двинулись дальше, но темп сбавили. Лес менялся. Ельник становился гуще, темнее. Под ногами захлюпало болото. И тут запах вернулся — тот самый, о котором говорил майор. Сладковатый, тошнотворный запах гнилого мяса, смешанный с запахом мокрой псины. Ветер дул нам в лицо, так что источник был где-то впереди.
Витя, шедший крайним справа, крикнул нам, что видит что-то впереди — какое-то строение или шалаш. Мы подтянулись к нему, сжимая оружие так, что костяшки побелели. Впереди, на небольшом сухом островке посреди болота, действительно что-то чернело. Когда мы подошли ближе, то увидели, что это не жильё. Это была куча мусора — огромная, высотой по грудь, куча веток, костей, рваного тряпья и земли. В центре этой кучи торчал шест, а на нём висела старая прогнившая телогрейка. Советская, ватная. Такие зэкам выдают или рабочим выдавали. Она была вся в бурых пятнах.
Ренат подошёл первым и ткнул телогрейку стволом ружья. Ничего не произошло. Он приподнял полу куртки, и оттуда высыпались сотни крупных чёрных жуков. Мы стояли и смотрели на это пугало, пытаясь понять его смысл. Сашка сказал, что ему это не нравится, и предложил обойти островок стороной. Я согласился.
Мы начали забирать влево, пытаясь обогнуть болото по более сухой гряде. Витя пошёл первым, прокладывая путь через высокий папоротник. Он шёл уверенно, ломая сухие ветки ногами. Вдруг земля просто исчезла. Это произошло мгновенно. Витя сделал шаг, и в ту же секунду с треском и шумом провалился вниз, будто под ним открылся люк. Мы услышали глухой удар, а затем крик. Этот крик был таким пронзительным, полным боли и ужаса, что у меня чуть сердце не остановилось.