Мы бросились к нему, забыв про осторожность. Я побежал к краю ямы, которая была искусно скрыта тонким настилом из веток, присыпанных мхом и землёй. Сверху это выглядело как обычная лесная подстилка. Я заглянул вниз. Яма была глубокой, метра два с половиной. Стенки отвесные, глина. А на дне, скорчившись и воя от боли, лежал Витя. И то, что я увидел рядом с ним, заставило меня похолодеть. Из дна ямы торчали колья. Деревянные, толщиной с руку, заострённые и обожжённые на огне для твёрдости. Их было штук шесть. Вите повезло. Сказочно, невероятно повезло. Он упал между ними. Один кол прошёл сквозь штанину, разодрав икру, но не задев кость. Другой сломался под весом его тела, ударив в рёбра.
Я крикнул Ренату, чтобы он страховал нас сверху, а сам прыгнул в яму. Внизу воняло сыростью и чем-то ещё, очень резким. Когда я начал осматривать Витю, я понял, чем пахли колья. Они были вымазаны птичьим помётом. Тот, кто строил эту ловушку, не просто хотел убить или покалечить. Он хотел, чтобы рана загноилась. Это была тактика средневековой войны.
Мы кое-как вытащили Витю наверх. Это было тяжело. Он был парнем крупным, а стенки ямы скользкие. Ренат тянул его за руки, я толкал снизу. Ренат осмотрел яму ещё раз и сказал мне тихо, чтобы Сашка не слышал:
— Валера, это не на зверя. На лося яму роют шире, а колья ставят выше. Эта яма узкая — она под человека.
Мы поняли, что охота закончилась. Теперь началась эвакуация. Мы соорудили носилки из двух жердей и курток. Обратный путь показался нам вечностью. Витя стонал на каждой кочке. Мы шли быстро, почти бежали, ожидая, что вот-вот из кустов вылетит копьё или стрела. Лес казался враждебным. Каждая тень, каждый скрип дерева воспринимался как угроза. Мне казалось, что я вижу движение боковым зрением — тёмные силуэты, мелькающие за стволами деревьев, сопровождающие нас. Но когда я поворачивал голову, там никого не было.
Когда мы привезли Витю в больницу Красновишерска, хирург — старый еврей, который оперировал ещё в войну — долго качал головой, обрабатывая рану. Он сказал нам, что в рану попала сильная инфекция: смесь грязи и фекалий. Сказал, что если бы мы привезли его на пару часов позже, ногу пришлось бы резать.
Заремба встретил нас в больничном коридоре. Он был бледен. Когда я рассказал ему про волчью яму и про то, чем были смазаны колья, он перестал кричать про понты. Он понял: это была война.
В тот вечер, сидя в курилке и смывая с рук засохшую кровь Вити, я сказал Ренату, что больше туда не пойду без автомата. Ренат молча кивнул. Он чистил своё ружьё, остервенело загоняя шомпол в ствол. Потом он посмотрел на меня и сказал вещь, от которой мне стало совсем неуютно. Он сказал, что пока мы тащили Витю, он заметил одну деталь: на деревьях вдоль нашей тропы появились новые метки. Свежие. Сделанные уже после того, как мы прошли туда. Это значило, что пока мы возились в яме, спасая товарища, Человек-Медведь был рядом.
На следующий день, пятнадцатого июля, Заремба поехал в райотдел милиции и к военкому. Он выбил для нас оружие. Настоящее. Нам выдали четыре карабина СКС — самозарядных карабина Симонова, списанных из охраны лагерей, и два цинка с патронами. Это было оружие, которым можно было остановить и медведя, и человека, и чёрта лысого. Нам казалось, что теперь мы сила. Нам казалось, что с карабинами мы хозяева тайги. Мы ошибались.
---
Двадцатого июля 1989 года мы вернулись в урочище. На этот раз мы не чувствовали себя жертвами. В руках у нас была тяжёлая промасленная сталь карабинов СКС. С нами было трое сотрудников милиции из райотдела. Милиционеры ехали, как на пикник. Они шутили, курили в кузове ГАЗ-66 и обсуждали, как быстро они поймают этого Маугли и вернутся в город. Капитан Зуев вообще считал всю эту операцию цирком.
Мы высадились в трёх километрах от волчьей ямы. Как только мы вошли под полог леса, шутки у ментов закончились. Тайга в тот день была странной. Не было ветра, вообще. Еловые лапы висели неподвижно, как декорации. Воздух был плотный, влажный, пахло прелой хвоей и грибницей. И снова эта тишина. Пахомов, молодой сержант, начал нервничать. Он всё время передёргивал ремень автомата и озирался. Он спросил меня шёпотом, правда ли, что тот мужик носит на голове медвежий череп. Я ответил, что лучше бы ему этого не видеть.
Через час по рации раздался голос Рената. Он был напряжённым. Он сообщил, что нашёл лежку — не ту с мусором, а свежую. Прямо под корнями огромного вывороченного кедра. Сказал, что там земля ещё тёплая. Значит, мы его спугнули. Он где-то здесь, в кольце.
Зуев в эфире рявкнул, чтобы все были внимательны и приготовились к задержанию. Мы сжали кольцо, двигаясь к точке, которую указал Ренат. И тут начался ад.
Сначала не было ни выстрелов, ни криков. Был звук — тяжёлый, влажный хруст веток над головой. Сержант Кравцов, который шёл слева от Рената, внезапно остановился и задрал голову вверх. Он даже не успел вскрикнуть. Что-то огромное, тёмное, массой под сто килограммов, рухнуло на него с нижних веток ели. Мы услышали хруст костей и глухой удар тела о землю. Кравцова сбило с ног, как куклу. Тень, упавшая на него, не задержалась ни на секунду. Она тут же отпрыгнула в сторону с невероятной, нечеловеческой скоростью, растворившись в кустарнике.
Мы с Пахомовым ломанулись через кустарник на звук. Кравцов лежал на спине, хватая ртом воздух. Его грудная клетка была смята, бронежилет, который он надел ради шутки, был разодран когтями. Ренат палил вслепую, длинными очередями поверх кустов, куда-то в гущу зелени. Я упал рядом с ним, Пахомов следом. Спросил, где цель. Ренат с дикими глазами показал рукой на кроны елей впереди. Он сказал, что видел, как оно прыгает — прямо по стволам, как белка, только весом с медведя.
И тут свист повторился. Что-то просвистело прямо над моим ухом и с сухим стуком воткнулось в ствол берёзы, за которой мы прятались. Я посмотрел на это. Это была стрела. Но не такая, какие показывают в кино про индейцев. Это было уродливое первобытное оружие. Древко из кривой ветки, оперение из грязных перьев. А наконечник... наконечник был сделан из заточенной кости. Он был зазубрен, как гарпун. Если такая штука войдёт в тело, вытащить её без мяса будет невозможно.
Мы снова начали стрелять. Звук выстрелов в лесу был оглушительным. Пахомов тоже открыл огонь. Мы палили в зелень, просто чтобы заглушить свой страх. Вдруг рация Зуева замолчала. Сашка, который был с капитаном, вышел на связь. Голос у него дрожал. Он сказал, что Зуев ранен. Сказал, что они отходят к ручью, но их прижали. Мы поняли, что нас разделили. Этот медведь, или кто бы он ни был, не просто убегал. Он атаковал тактически. Он выбивал нас по одному.
Мы скомандовали отход к ручью. Лес вокруг нас ожил. Теперь я слышал треск веток не только впереди, но и сбоку. Кто-то бежал параллельно нам, скрываясь в густом подлеске. Когда мы добрались до ручья, мы увидели Сашку. Он тащил капитана Зуева на себе. Капитан был в сознании, но лицо у него было серое. Из его плеча торчала стрела — та самая, с костяным наконечником. Она пробила плотную ткань кителя, прошла сквозь мышцу и вышла сзади.
Мы заняли круговую оборону в круге. Нас было шестеро, но Кравцов едва дышал, а Зуев истекал кровью. У остальных было автоматическое оружие. Огневой мощи хватало, чтобы уничтожить взвод солдат. Но мы не видели врага.
Мы просидели так минут двадцать. Пахомов вдруг сказал дрожащим шёпотом:
— Смотри, вон там, за осиной.
Я пригляделся. В метрах в семидесяти, в густой тени старых елей, стоял силуэт. Он был неподвижен, сливался с корой деревьев. Это был человек. Огромного роста, под два метра. На нём были намотаны слои каких-то шкур, лохмотья, свисающие до колен. А голова... Даже с такого расстояния я увидел это. Череп медведя. Он был натянут на голову, как шлем. Верхняя челюсть зверя закрывала лоб и глаза человека, а нижняя болталась на уровне его подбородка. В провалах глазниц медвежьего черепа блестели человеческие глаза. Они смотрели прямо на нас. Не с яростью, не с гневом. С холодным, изучающим интересом.
Я медленно поднял карабин, поймал силуэт в мушку. Расстояние для СКС — пустяковое. Я выдохнул, плавно нажимая на спуск. Выстрел. Пуля сбила кору с осины. Щепки брызнули во все стороны. Но силуэта там уже не было. Он исчез за долю секунды до выстрела. Просто шагнул за дерево и растворился. И тут же с другой стороны прилетела стрела. Она ударила в землю в сантиметре от ноги Рената. Вторая черкнула по каске Кравцова.
Мы открыли шквальный огонь. Шесть стволов превращали кусты в фарш. Когда магазины опустели и наступила звонкая тишина, мы услышали смех. Тот самый смех, про который говорил майор. Зуев, превозмогая боль, скомандовал отход. Мы подхватили раненых и побежали к машине. Это было бегство. Мы бежали, спотыкаясь, падая, оглядываясь. И всю дорогу нас сопровождал этот треск и далёкий издевательский хохот.
Когда мы выбрались из леса и захлопнули двери кабины, Пахомов заплакал. Здоровый мужик сидел и рыдал, размазывая грязь по лицу. Он повторял одно и то же:
— Это не человек. Люди так не двигаются. Это не человек.
Мы вернулись на кордон разбитые. Зуева и Кравцова сразу отправили в больницу. Стрелу извлекли и отдали на экспертизу. Эксперты потом сказали нам, что кость принадлежала лосю. Но обработана она была инструментом, которого они не могли определить. Словно её грызли зубами, затачивая под бритву. Но самое страшное было впереди. Мы думали, что, выбравшись из леса, мы в безопасности. Мы думали, что Хозяин, как мы его теперь называли, не покинет свою территорию. Мы ошиблись.
В ту ночь, двадцать седьмого июля, он пришёл к нам. После того как мы вытащили раненых, жизнь на кордоне изменилась. Мы перестали быть хозяевами. Мы стали заключёнными. Наш опорный пункт — крепкий сруб из лиственницы на берегу Вишеры — превратился в осаждённую крепость. Мы заколотили окна досками, оставив только узкие щели-бойницы. Дверь подперли ломом. Ночью выставляли часового, хотя спать и так никто не мог.
---
Двадцать седьмого июля 1989 года выдалось душным. Ренат тогда сказал, что собака ведёт себя странно. У нас жил кобель, лайка по кличке Буран. Пёс был зверовым, на медведя ходил в одиночку. Но в тот вечер Буран забился под нижние нары и не вылезал. Когда я попытался его вытащить, он оскалился и заскулил. Ренат сказал мне, что звери чувствуют нечистое раньше людей. Если Буран боится, значит, он уже здесь.
Часы показывали два часа ночи. Я дежурил у окна, вглядываясь в темноту. Вдруг я услышал звук. Это было не в лесу. Это было прямо над нами — тихий, шуршащий звук на крыше. Словно кто-то огромный и мягкий аккуратно ступает по рамам. Я знаком показал парням на потолок. Все замерли, подняв стволы вверх. Звук переместился. Кто-то прошёл от трубы к краю крыши, прямо над крыльцом. Тяжело вздохнули балки. Существо весило много, очень много. Пахомов побелел и беззвучно спросил меня губами: «Стрелять?» Я отрицательно покачал головой.
И тут мы услышали глухие удары. Крыша забарабанила: бум-бум-бум. Это не были камни. Это было что-то мягкое, тяжёлое. А потом мы почувствовали запах — едкий, сладковатый запах горящей смолы. Я понял, что он делает. Он закидывал нас самодельными факелами — комьями бересты, пропитанными еловой живицей. Это горит лучше любого напалма. Через минуту крыша, просохшая за жаркое лето, вспыхнула. Мы оказались в ловушке. Выходить наружу — значит попасть под стрелы или когти. Оставаться внутри — сгореть заживо.
Я крикнул мужикам, чтобы хватали оружие и боеприпасы. Ренат выбил ногой дверь. Лом отлетел в сторону. В лицо нам ударил жар и свет. Мы выскочили во двор, кашляя и щурясь от яркого пламени. И тут же рассыпались веером, падая на землю, готовые к бою. Мы ждали атаки, но выстрелов не было. Мы лежали на сырой траве, глядя, как наш дом, наше единственное убежище, превращается в гигантский костёр.
И тогда Пахомов схватил меня за плечо и указал рукой в сторону леса. Там, на фоне горящего сруба, стоял он. В первый раз я увидел его не мельком, не в кустах, а в полный рост. Он стоял метрах в тридцати, опираясь рукой на ствол берёзы. Он был огромен. Рост явно больше двух метров. Широкие, невероятно мощные плечи, покрытые какими-то лохмотьями. В свете пожара череп медведя на его голове казался живым. Пустые глазницы чернели провалами. Длинные жёлтые клыки скалились в ухмылке. Он не стрелял. Он не пытался напасть. Он просто стоял и смотрел, как горит наш кордон. В его позе было что-то пугающе человеческое — такое спокойное, хозяйское удовлетворение. Так смотрит крестьянин, сжигающий сорняки на своём поле.
Ренат вскинул карабин. Я тоже поймал фигуру на мушку. До него было рукой подать. Промахнуться невозможно. Но прежде чем мы успели нажать на спусковые крючки, он сделал жест. Он медленно поднял руку — длинную, жилистую, с грязными когтями — и провёл ею по своему горлу. Медленно, слева направо. А потом он просто шагнул назад, в темноту.
Мы открыли огонь. Мы стреляли туда, где он только что стоял, всаживая пулю за пулей в пустоту. Но мы знали, что не попали. Остаток ночи мы провели у реки, сидя по пояс в воде с оружием в руках, глядя, как догорают угли нашего зимовья. Буран, наш пёс, сбежал в лес сразу, как мы выскочили. Больше мы его никогда не видели. Думаю, он выбрал жизнь волка, подальше от людей и того, что живёт в чаще.
К утру прилетел вертолёт, нас забрали. Милиция возбудила уголовное дело по факту поджога и нападения на сотрудников. Но искать было некого.
Третьего августа 1989 года лес перестал быть тихим. Туда вошла государственная машина. Это называлось специальной операцией по задержанию особо опасного преступника, но выглядело как войсковая операция. Из Перми прислали сводный отряд милиции, кинологов с овчарками и даже взвод внутренних войск. Мы с Ренатом шли проводниками. Майор, руководивший операцией, был настроен скептически. Он был уверен, что мы ищем беглого зэка.
Собаки взяли след быстро — ещё бы, после пожара запах гари и человека стоял такой, что и без носа можно было найти дорогу. Но через два километра собаки встали. Это было жуткое зрелище — пять обученных, здоровенных овчарок, которые должны были грызть глотки врагам, просто сели на хвосты и начали скулить. Кинологи дёргали их, но псы отказывались идти дальше. Они чувствовали что-то такое, чего не чувствовали мы — запах хищника, который стоит выше их в пищевой цепи. Майор выругался и приказал двигаться дальше без собак.
Солдаты пошли вперёд, выставив автоматы. Мы с Ренатом переглянулись. Мы знали, что мы близко. Мы нашли это место через час. Это не была пещера или шалаш. Это была землянка, грамотно, профессионально вырытая на склоне оврага так, что вход был скрыт корнями огромного выворотня. Солдаты окружили вход. Майор гаркнул в мегафон. В ответ — тишина. Двое омоновцев с щитами нырнули внутрь. Через минуту один из них крикнул, что чисто. Майор разрешил нам спуститься.
Внутри пахло землёй, плесенью и застарелой кровью. Землянка была просторной. И то, что мы там увидели, окончательно разрушило версию про одичавшего зэка. Там был порядок — чудовищный, нечеловеческий порядок. Вдоль стен были устроены полки. На них лежали трофеи — черепа лосиные, медвежьи, волчьи. Все вываренные до бела, чистые. В углу, на грубом столе, лежал тот самый свёрток из брезента. Майор подошёл к нему и аккуратно развернул промасленную ткань. Ткань хрустнула. Внутри лежала стопка документов.
Майор взял верхний паспорт. Это был советский паспорт, красный, с гербом. Майор открыл его, прочитал фамилию, потом взял следующий. Его лицо начало меняться. Там было двенадцать паспортов. Разные фамилии, разные годы рождения. Самый старый был выдан в 1965 году. Самый свежий — прошлым летом. Тот, кто здесь жил, берёг их. Он заворачивал их в промасленную ткань, чтобы уберечь от сырости. Зачем? Это были его трофеи. Память о тех, кого он забрал.
Ренат толкнул меня в бок и указал на дальнюю стену. Там, в полумраке, висело что-то, отчего меня чуть не вырвало. Это была не шкура. Это была одежда — женское платье голубое, в горошек, старое, выцветшее, но чистое. Оно висело на деревянных плечиках, аккуратно расправленное, будто хозяйка только что его сняла. Но самого хозяина там не было. Очаг в центре землянки был холодным. Он ушёл — ушёл давно, может быть, сразу после пожара. Он знал, что мы вернёмся. Он знал, что мы приведём толпу, и он просто оставил нам свою берлогу, как кость собаке.
Мы перерыли все окрестности. Солдаты прочёсывали лес до самого заката. Ничего. Он растворился.
Официально дело закрыли быстро. В отчётах написали, что обнаружено логово беглого преступника. Паспорта изъяли и засекретили. Родственникам пропавших ничего не сообщили. Я уволился через месяц — не смог больше заходить в лес. Каждый раз, когда за спиной хрустела ветка, меня пробивал холодный пот. Ренат остался работать ещё на год, но потом запил. Говорят, он однажды по пьяни рассказал в баре, что видел Хозяина снова, но Ренату никто не поверил.
---
Сейчас, сидя в тёплой квартире, я пытаюсь убедить себя, что это был просто сумасшедший отшельник. Но иногда по ночам мне снится тот смех — лающий, нечеловеческий хохот. И я вспоминаю тотем на дереве, плетёную клетку с костями — и думаю: «А что, если он не был последним? Что если он был не один? И что если где-то там, в глухих распадках Северного Урала, до сих пор горят костры, которых не видно со спутников, и кто-то продолжает аккуратно складывать в стопку уже новые документы?»