— Серёж, тебе чай с мятой заварить или обычный, чёрный? — Татьяна крикнула это из кухни, привычно ополаскивая его любимую большую кружку кипятком.
— Тань, ну сколько раз говорить? С мятой — это на ночь, чтоб спалось. А сейчас мне взбодриться надо, новости посмотреть. Обычный давай. И смотри, чтоб не кипяток, а то вчера язык обжёг, — донеслось недовольное бурчание из гостиной.
Татьяна вздохнула. Тихо так, про себя. «Взбодриться» ему надо. Время восемь вечера, куда бодриться-то? Но спорить не стала. Себе дороже.
В их доме давно уже всё было расписано по минутам и градусам. Чай — восемьдесят градусов, не дай бог горячее. Каша утром — строго на воде, а то холестерин. В обед — супчик протертый, потому что желудок у Серёжи капризный.
Таня поставила перед мужем дымящуюся кружку, подвинула вазочку с сухим печеньем (никакого сдобного, сахар же!) и села рядом. На столе, как почётный гость, лежал тонометр. Чёрный такой, пузатый. Серёжа на него смотрел с бОльшим уважением, чем на жену.
— Ну что, давай померяем? — скомандовал он, закатывая рукав домашней фланелевой рубашки.
Манжета зашуршала, прибор натужно загудел.
Таня привычно достала потрепанную тетрадку в клеточку. Там, в ровных столбиках цифр, была вся их жизнь за последние пять лет.
— Сто тридцать на восемьдесят пять, — объявила она. — Хоть в космос лети, Серёж.
— Скажешь тоже, в космос, — он довольно хмыкнул, но тут же напустил на себя важный вид. — Это потому что я режим соблюдаю. А ты все норовишь мне соли подсыпать.
Таня промолчала. Какая соль? Она уж и забыла, когда еду нормально солила. Все пресное, пареное, никакое.
Сама такое ела за компанию, чтоб мужа не дразнить. Думала — это забота. Думала — это и есть тот самый «надёжный тыл», про который в книжках пишут. А на деле… давно уже превратилась не в жену, а в удобное приложение. «Подай-принеси-померь-запиши».
— Кстати, Тань, — Сергей отхлебнул чай, поморщился (видимо, всё-таки горячевато), — насчёт осени. Ну, роспись эта. Давай без фанатизма, а? Зайдем в МФЦ, штампы поставим и всё. К чему эти пляски?
— Ну как же… — Татьяна даже растерялась. — Я думала, может, платье купить… Светлое какое-нибудь. С детьми в ресторан сходить. Всё-таки тридцать пять лет вместе прожили, хоть и не расписанные официально, а дата-то какая!
— Ой, ну вот опять ты со своими девчачьими глупостями! — он махнул рукой, чуть не опрокинув кружку. — Нам шестой десяток, Тань! Какое платье? Людям на смех. Это просто юридическая формальность, чтоб с наследством потом возни меньше было. Мало ли что.
У Тани внутри что-то оборвалось. Мелко так, но больно. «Юридическая формальность». А она, дура старая, в витрину свадебного салона заглядывалась, прикидывала, пойдет ли ей цвет айвори.
И ведь замечала же, что в последнее время муж сам не свой. То кепку эту дурацкую купил, с надписью на английском, козырек прямой, как у рэперов. На его седой голове смотрелось — ну чистый цирк.
То у зеркала по полчаса крутится, живот втягивает. Телефон стал экраном вниз класть, и звук убрал. Раньше орал его телефон на всю квартиру песней «Батяня-комбат», а теперь только жужжит тихонько, как шмель в банке.
Спросишь — отмахивается: «Спам звонит, достали». А у самого глаза бегают.
***
Гром грянул в среду. Обычную такую среду, серую и дождливую.
Сергей стоял в прихожей, переминаясь с ноги на ногу. Чемодан — старый, с которым они ещё в Крым ездили в девяностых — уже стоял у двери.
— Таня, нам надо поговорить.
Татьяна вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. Сердце почему-то сразу подпрыгнуло...
— Что случилось? В санаторий собрался? Так путёвки же только в октябре…
Он не смотрел на неё. Разглядывал вешалку, свои ботинки, коврик у двери.
— Я ухожу, Тань. Насовсем.
— Куда? — глупо спросила она.
— К женщине. Я полюбил, понимаешь? По-настоящему.
Он наконец поднял глаза, и Татьяна поразилась — они были холодные, стеклянные какие-то. И речь у него была заготовленная, гладкая, будто по бумажке читал.
— Ты пойми, я ещё мужик хоть куда. У меня порох в пороховницах, огонь внутри! А с тобой… ты слишком простая, Тань. Уютная, хорошая, но… как тапочки старые. Удобно, но не зажигает. Я жить хочу, понимаешь? Дышать полной грудью! А у нас что? Тонометр да каша?
Таня стояла, прислонившись к косяку, и чувствовала, как немеют пальцы.
— Кто она? — только и смогла выдавить.
— Её зовут Жанна. Ей тридцать шесть. Она… она другая, Тань. Яркая, живая. С ней я себя пацаном чувствую, горы свернуть готов! А ты… ты уж прости, но ты стала совсем бабушкой.
Бабушкой. Это слово ударило больнее, чем пощёчина. У них и внуков-то еще не было, сын с невесткой не торопились. Какая она бабушка? Ей всего пятьдесят шесть! Она ещё работает, она ещё…
А Сергей уже вошёл в раж. Он начал суетливо бегать по прихожей, собирая какие-то мелочи.
— Так, инструменты я свои заберу, мне там полку прибить надо будет. И стельки мои ортопедические где? А, вот они. Чай этот дорогой, пуэр или как его, тоже возьму, ты все равно не разбираешься, тебе лишь бы «Липтон» гонять.
Это было так мелко, так гадко.
Человек, с которым она прожила тридцать пять лет, делил чайные пакетики и стельки. Он выгребал всё, что считал своим, не оставляя ей даже памяти.
— Ну, бывай, — бросил он напоследок, надевая свою нелепую кепку. — Не поминай лихом. Квартира на тебя записана, так что живи. Благородно, я считаю.
Дверь хлопнула. В воздухе остался висеть странный коктейль запахов: его привычный корвалол и какой-то новый, резкий, молодежный одеколон, от которого першило в горле.
Таня села прямо на придверный коврик, где только что стояли его ботинки. Вокруг валялись пустые коробки из-под обуви, какие-то чеки… Разгром. Как будто Мамай прошел. Только Мамай был родной, любимый.
***
Первую неделю Татьяна вообще не помнила. Жизнь превратилась в густой кисель.
Она брала отгулы на работе, сказалась больной. Лежала на диване лицом к стене, накрывшись пледом с головой, и слушала тишину.
Тишина была страшная. Звенящая. Раньше квартира была полна звуков: бубнёж телевизора, шарканье тапочек Сергея, его покашливание, звяканье ложки о чашку. А теперь — вакуум.
Она чувствовала себя бракованной деталью. Списанным материалом. «Бабушка». Это слово крутилось в голове заезженной пластинкой.
Она вставала в туалет, проходила мимо зеркала в коридоре и шарахалась от собственного отражения. Оттуда на неё смотрела серая, помятая тётка с потухшими глазами, с отросшими седыми корнями волос.
«Прав он, — думала Таня, глотая слёзы. — Прав Серёжа. Кому я такая нужна? Время моё вышло. Моё дело теперь — носки вязать да сериалы смотреть».
Телефон она отключила на второй день. Сначала звонили общие знакомые.
Видимо, Сергей уже растрезвонил новость, подав её под своим соусом — мол, «любовь нечаянно нагрянет».
Кто-то пытался жалеть елейным голосом: «Ой, Танюша, ну как же так, держись, мужики они такие…». Кто-то откровенно злорадствовал, прикрываясь участием. Слушать это было невыносимо. Фальшь текла из трубки, как патока.
По инерции она продолжала жить прошлой жизнью. Утром вставала, шла на кухню, доставала пароварку. Руки сами тянулись к диетической куриной грудке. Готовила, накрывала на стол… А потом смотрела на пустой стул напротив и сгребала все в мусорное ведро. Сама она эту пресную гадость терпеть не могла.
***
Прорыв случился в субботу утром.
Таня проснулась в семь утра, как по будильнику. Привычка — страшная сила. Поплелась на кухню варить овсянку на воде. Встала у плиты, занесла половник над кастрюлей… и замерла.
В утренней тишине вдруг отчетливо прозвучал вопрос: «Ты чего делаешь, дура?».
Кому эта каша? Ей? Да она её ненавидит! Она всю жизнь мечтала о бутерброде с колбасой и сладком кофе!
Татьяна медленно положила половник на стол. Посмотрела на него, как на врага народа. Потом решительно взяла кастрюлю с недоеденной овсянкой и вывалила всё в унитаз.
— Хватит! — сказала она вслух. Голос был хриплый, чужой, но твёрдый.
Вернулась на кухню. Достала турку.
Нашла в дальнем углу шкафа, за банками с крупой, пакет хорошего молотого кофе, который ей сын дарил еще на Восьмое марта. Серёжа тогда ворчал: «Зачем переводить продукт, у нас растворимый есть».
Заварила. Крепкий, черный, как дёготь. Сыпанула туда две ложки сахара. Нет, три!
Открыла холодильник. Там, сиротливо притулившись в уголке, стоял кусок «Наполеона» — соседка угощала пару дней назад, Таня всё не решалась съесть.
Достала торт. И прямо так, без тарелки, большой столовой ложкой начала есть. Сидя на подоконнике, болтая ногами.
Кофе обжигал, торт был божественно сладким, жирным, вредным. И это было счастье.
Вдруг оказалось, что тишина в квартире — это не наказание. Это подарок.
Никто не нудит над ухом: «Тань, не чавкай», «Тань, крошки летят», «Тань, переключи, там футбол». Тишина была мягкой, обволакивающей. Это был покой.
Потом она полезла в онлайн-банк. Посмотреть, сколько денег осталось до зарплаты. И тут её ждало второе открытие. Денег было… много.
Раньше как было? Бюджет общий. Но Сергей любил себя баловать. То рыбки красной ему захотелось («для сосудов полезно»), то витамины американские за бешеные тыщи, то машину, его «ласточку», чинить надо.
Таня на себе экономила жестко. Колготки зашивала, пальто десять лет носила. А теперь… Вся её зарплата, оказывается, осталась целой. Никто её не «проел».
— Ну и дела… — прошептала Таня, глядя на экран телефона. — Это ж я теперь богатая невеста!
***
В понедельник она не пошла, а полетела. Нет, не на работу — в салон красоты.
Тот самый, дорогой, мимо которого годами ходила, боясь даже на цены посмотреть.
— Сделайте со мной что-нибудь, — сказала она мастеру, молодому парнишке с татуировкой на шее. — Только не «как у учительницы». Хочу… хочу, чтоб стильно было.
— Понял, — кивнул парень. — Будем резать.
Когда через два часа Таня посмотрела в зеркало, она не поверила своим глазам. Вместо тусклой «гульки» на голове было модное каре с какой-то хитрой асимметрией. Цвет волос — тёплый, медовый, с лёгкими светлыми прядками.
— Минус десять лет, не меньше! — восхитился мастер.
И это была правда. Из зеркала на нее смотрела не бабушка, а интересная, ухоженная женщина. Глаза заблестели, спина сама собой выпрямилась.
Дальше — больше. Таня увидела объявление: «Танцы для всех возрастов. Зумба».
Раньше она бы фыркнула: «Куда мне, с моим-то радикулитом?». А теперь подумала: «А почему бы и да?».
На первое занятие шла, как на эшафот. Тряслась, боялась, что засмеют. Но в зале были такие же женщины — разные, толстые, худые, молодые и в возрасте. И никто ни на кого не смотрел оценивающе.
Музыка загремела, ритм ударил в пятки. Таня сначала путалась в ногах, не успевала, краснела. А потом… потом просто отпустила себя.
Тело, которое она годами прятала в бесформенные халаты, вдруг вспомнило, что оно живое. Что у него есть мышцы, есть гибкость.
После занятия она вышла разгорячённая, красная, но абсолютно счастливая. Эндорфины били ключом. И самое удивительное — спина не болела! Вообще!
Куда делся радикулит? Видимо, ушёл вместе с Серёжей и его тонометром. Давление тоже перестало скакать. Оказалось, что главная причина гипертонии — это не возраст, а постоянное напряжение и страх не угодить «господину».
Зашла в магазин одежды. Увидела джинсы. Узкие, темно-синие. Сергей такие называл «подростковыми» и запрещал ей носить. «Ты ж мать, солидная женщина!».
Таня взяла их и пошла в примерочную. Сели идеально. Посмотрела на себя: стильная стрижка, джинсы, горящие глаза.
— Какая же я бабушка? — подмигнула она своему отражению. — Я — женщина!
***
Прошло полгода.
Татьяна неспешно прогуливалась по торговому центру. Суббота, день шопинга. Она выбирала себе новые кроссовки — яркие, удобные, для танцев. Настроение было лёгкое, она напевала под нос какую-то модную мелодию, услышанную на зумбе.
— Серёжа, ну давай быстрее! Ты ползёшь как черепаха! Я в кино опоздаю!
Голос был визгливый, неприятный. Резал слух.
Татьяна обернулась. Плавно, с достоинством, просто из любопытства.
И замерла.
Прямо на неё двигалась странная процессия. Впереди неслась девица лет около сорока, но одетая как двадцатилетняя: мини-юбка, ботфорты, яркий, почти вульгарный макияж.
Лицо недовольное, губы надуты. Она даже не оборачивалась на своего спутника, просто командовала. Жанна. Та самая «фея», ради которой Сергей бросил «старые тапочки».
А сзади… Сзади плёлся Сергей.
Боже, что с ним стало? Он похудел, осунулся. Лицо серое, щеки ввалились.
На нём была какая-то нелепая толстовка с капюшоном и принтом «Skate or Die», которая на его дряблой шее смотрелась как седло на корове. Узкие джинсы, модные, с дырками, безжалостно обтягивали варикозные узлы на ногах.
Он был навьючен как ишак. В обеих руках пакеты, коробки с обувью, на плече висит розовая дамская сумочка Жанны. Он задыхался, пот катился градом.
— Серожа, ну ты где?! — снова взвизгнула Жанна. — Шевелись!
Сергей поднял голову, вытирая пот рукавом толстовки. И встретился глазами с Татьяной.
Он остановился как вкопанный. Пакет в его руке опасно накренился.
В его глазах читался шок. Неподдельный, животный шок. Он смотрел на неё и не узнавал. Вернее, узнавал, но не верил. Где «бабушка»? Где серая мышь в стоптанных туфлях?
Перед ним стояла красивая, уверенная в себе женщина. Свежая, сияющая. Она выглядела моложе его лет на пятнадцать.
В его взгляде промелькнуло что-то такое… Тоска. Дикая, щенячья тоска по уюту, по горячему чаю (пусть даже не восемьдесят градусов), по спокойствию. Мольба о спасении: «Забери меня отсюда, Тань! Я устал!».
Он дернулся было к ней, открыл рот…
— Сергей!!! Ты оглох?! — Жанна подошла, схватила его за локоть и грубо дернула. — Пошли, кому сказала! Идиот какой-то…
Она скользнула по Татьяне равнодушным взглядом — просто какая-то прохожая — и потащила своего «героя-любовника» дальше.
Татьяна не сказала ни слова. Она лишь чуть заметно усмехнулась уголком рта.
***
Она смотрела им вслед.
Сергей ковылял, пытаясь угнаться за своей «молодостью». Ноги заплетались. Молодежная кепка сползла набок, открывая лысину.
Он хотел огня — он его получил. Только огонь этот его сжигал. Высасывал последние силы. Он так хотел не «доживать», а жить, быть «на коне». А превратился в дряхлого деда при капризной, вздорной девице, которая использует его как кошелек и носильщика.
— Ну что ж, — тихо сказала Татьяна. — Каждому своё.
Она развернулась и пошла к выходу. Легкой, пружинистой походкой.
В груди не было ни злорадства, ни обиды. Была только невероятная, пьянящая свобода.
Ей не надо было никого спасать, никому мерить давление, никого обслуживать.
Она вышла из торгового центра на улицу. Солнце светило ярко, пахло весной.
— Кто теперь бабушка? — спросила она у ветра.
Ветер не ответил, только растрепал ее новую прическу.
Жизнь только начиналась. И теперь эта жизнь принадлежала только ей.
Ставьте 👍, если дочитали.
✅ Подписывайтесь на канал, чтобы читать еще больше историй!