Упаковка была белой, без опознавательных знаков, и лежала на моём столе в тот понедельник, когда всё началось. Внутри — чёрный, бархатистый на ощупь флеш-накопитель и листок бумаги с единственной строчкой: «Узнай правду. От А.»
Любопытство пересилило осторожность. На флешке была одна папка с именем «М». В ней — сотни файлов: аудиозаписи, текстовые протоколы, сканы медицинских карт. И всё это — обо мне.
Не с детства. С зачатия.
Запись №001. Голос мужчины, холодный, методичный: «Проект «Мирон» утверждён. Гаметы отобранные, профили совместимы на 94,7%. Цель: устойчивость к стрессу при повышенной эмпатии. Парадокс. Запускаем инкубацию».
Я родился на год позже, чем указано в моём свидетельстве о рождении. Мои «родители», чьи улыбки на фотографиях теперь казались выученными, были... актёрами? Приёмными родителями? Инструкторами?
Далее шли отчёты. Каждое моё падение с велосипеда было запланированным «стресс-тестом». Дружба с рыжей девочкой Соней из второго подъезда — «социальным экспериментом по формированию привязанности». Её внезапный отъезд, из-за которого я рыдал две недели — «контролируемым разрывом для проверки болевого порога».
Я читал и не верил. Это был плохой сценарий. Но детали... Та родинка на спине, которую якобы удалили в три года. В отчёте она фигурировала как «образец М-17 для гистологии». Любимая мягкая игрушка, которую «потеряли» в больнице, когда мне вырезали аппендицит. В отчёте: «Изъятие объекта привязанности для оценки автономности субъекта».
Я стал изучать файлы с одержимостью. Нашёл «Куратора». Тот самый голос. Он комментировал все ключевые моменты моей жизни.
«Мирон впервые проявил несанкционированную инициативу — защитил щенка от старших мальчиков. Показатель эмпатии превышает расчётный. Корректируем среду: щенка устраняем». Я помнил того щенка. Его сбила машина. Через неделю.
«Субъект демонстрирует неожиданные творческие всплески. Риск формирования независимого мышления. Вводим супрессор №4 через школьного врача». Я действительно пил какие-то витамины в выпускных классах, после них был «туман в голове» и пропало желание писать стихи.
Я был не сыном. Я был проектом. Живым файлом в папке «М».
Я пытался сжечь флешку. Не мог. Это была единственная связь с правдой. Я начал идеть за собой. Стал замечать закономерности. Один и тот же серый «Фольксваген» на парковке у работы. Одну и ту же женщину в кафе, слишком часто попадающуюся на глаза. Они не скрывались. Они просто наблюдали. Как за лабораторной мышью в лабиринте, стены которого — вся моя жизнь.
Решимость пришла внезапно. Если я эксперимент, то нарушу его условия. Совершу действие, не предусмотренное протоколом. Я купил билет в случайный город на ближайший поезд. Просто уехал. Без плана, без цели. Впервые в жизни.
Это сработало. В захолустном городке, в гостинице «Рассвет», меня нашли. Не они. Она.
Женщина лет сорока, с усталым, умным лицом. Она сидела в кресле в моём номере, когда я вернулся с вокзала.
— Здравствуй, Мирон, — сказала она. — Я — Анна. Тот самый «А».
— Зачем? — выдавил я. — Зачем показала?
— Потому что эксперимент подходит к концу. Финальная фаза. Тебя готовят к «активации».
— Какой активации?
Она потупила взгляд.
— Цель проекта «Мирон» — не стрессоустойчивость. Это побочный показатель. Цель — создание идеального донора. Не органов. Ты — идеальный сосуд для памяти, личности, сознания нашего патрона. Он стар, его тело умирает. А твоё… молодое, здоровое, идеально выращенное и, главное, чистое. Его сознание зальют в твой мозг, как программу в компьютер. Твоё «я» сотрут. Проект «Мирон» завершится через три дня.
Мир поплыл. Я был не человеком. Я был флешкой на ножках. Готовым носителем.
— Почему ты сказала мне?
— Потому что я — «брак», — горько усмехнулась она. — Предыдущий эксперимент. Мой «носитель» оказался нестабилен. У него развилась… совесть. Меня списали, но оставили в системе уборщицей. Я видела десятки таких, как ты. И молчала. Но в тебе… я увидела его. Моего куратора. Тот же взгляд. Ты задавал вопросы, на которые не было в сценарии. Ты был живым. Слишком живым для их целей.
Она протянула мне ключи от старой «Лады» и бумажку с координатами.
— Беги. Туда, где нет камер. Где нет их сети. Ты стал аномалией в их идеальном плане. Ищи других аномалий. Их больше, чем ты думаешь.
Я сел в машину и поехал. Куда — не знал. Лесная дорога, темнота. В зеркале заднего вида мелькнули фары того самого серого «Фольксвагена». Они нашли. Быстро.
Я давил на газ. Сердце билось в ритме паники. Внезапно в наушнике Bluetooth, который был подключён к телефону, раздался голос. Тот самый. Голос Куратора. Спокойный, разочарованный.
*«Мирон-субъект. Эксперимент №8472. Фаза «побег». Предсказуемая реакция на триггер «правда». Позволяет оценить пределы стрессоустойчивости в экстремальных условиях. Данные ценны. Продолжайте движение. За вами наблюдают».*
Я сглотнул ком в горле. Всё... всё ещё по плану? Даже мой бунт? Даже встреча с Анной? Была ли она частью сценария? Последним, самым жёстким стресс-тестом?
Я посмотрел на координаты на бумажке. И вспомнил: именно в этой точке три года назад я, по «случайному» желанию, разбил палатку в своём первом походе. Место было известно им. Значит, мне туда нельзя. Значит, нужно ехать в противоположную сторону. Или остановиться? Или развернуться и поехать навстречу «Фольксвагену»?
Каждое решение, каждая мысль теперь отравлена одним вопросом: это я так хочу? Или это запланированная переменная в уравнении, которое они решают за своим стёклышком?
Я до сих пор еду по этой тёмной дороге. Фары позади не приближаются и не отдаляются. Они просто есть. Сопровождают. Собирают данные.
И самое страшное не в том, что я — эксперимент.
Самое страшное — что я до сих пор не знаю, является ли моё осознание этого факта последним, гениальным этапом их плана.
Я нажимаю на газ. Чтобы убежать. Или чтобы дать им больше данных для отчёта.
Разницы, кажется, уже нет.