Матвей точил топор. Вжик. Вжик. Вжик.
Звук был монотонным, сухим, он заглушал вой ветра в печной трубе. Старик сидел на табурете посреди кухни, под единственной лампочкой, которая то и дело моргала от порывов ветра, грозясь погаснуть
навсегда. На столе, придавленный граненым стаканом с остывшим чаем, лежал листок бумаги. Официальный, с гербовой печатью и синей подписью, похожей на кардиограмму мертвеца.
«Уведомление о возбуждении исполнительного производства. Требование о добровольном сносе объекта капитального строительства… Срок исполнения: до 28 декабря».
28 декабря — это послезавтра.
Матвей провел большим пальцем по лезвию. Острое. Этим топором он тридцать лет назад рубил сруб для бани. Этим же топором он колол дрова, когда они с Валей только въехали в этот дом. Валя тогда смеялась, таская воду из колодца, и говорила, что лучшего места на земле нет: лес стеной, тишина, ягоды прямо за огородом.
Теперь Вали нет. Сердце не выдержало на третьем суде. Врачи «Скорой» сказали: «Обширный инфаркт». А Матвей знал: её убила не болезнь, её убила эта бумага. Та самая, где было написано, что их дом, построенный по всем правилам в девяностом году, теперь «самострой в зоне минимальных расстояний магистрального газопровода».
— Не уйду, — сказал Матвей вслух.
Старый пёс Полкан, лежавший у теплой печи, поднял седую морду, дернул рваным ухом и тяжело вздохнул. Он всё понимал. Вещи не были собраны. Шкафы стояли полными. На окнах висели занавески. Матвей не собирался уезжать. Пусть ломают вместе с ним.
За окном начинался буран. Снег бил в стекло сухой крупой, обещая долгую, злую ночь.
Матвей вздрогнул. Лампочка под потолком мигнула последний раз и погасла.
— Ну вот, — проворчал он в темноту. — Опять провода порвало. Газовики свои вышки понаставили, а свет как в прошлом веке.
Он на ощупь нашел коробок, чиркнул спичкой. Зажег керосиновую лампу. Тени заплясали по бревенчатым стенам, по иконе в углу, по фотографии Вали с черной ленточкой. Полкан вдруг поднялся. Шерсть на холке старого пса встала дыбом. Он подошел к двери и низко, утробно зарычал.
— Ты чего, старый? — Матвей насторожился. — Волки, что ли, балуют?
Пёс не успокаивался. Он начал царапать дверь когтями, а потом, задрав морду, завыл — тягуче, тоскливо, так, что у Матвея заныли старые раны.
— Цыц! Накличешь беду...
Но Полкан не слушал. Он метался у порога, требуя выпустить. Матвей накинул тулуп, сунул ноги в валенки. Снял со стены двустволку — патронов всего два, на зайца, но пугнуть хватит.
Открыл дверь. Буран ударил в грудь, пытаясь загнать обратно в тепло.
Полкан пулей вылетел на крыльцо. Но побежал не к калитке, а за дом, в огород — туда, где за покосившимся штакетником начиналась охранная зона газопровода.
— Куда?! Стой, дурной!
Пёс проваливался в снег по грудь, но пёр вперед, оглядываясь и лая. Звал. Сердце у Матвея екнуло. Не на зверя так собака лает. На человека. Или на беду.
— Эх, грехи наши...
Он вернулся в сени, взял широкие охотничьи лыжи, подбитые камусом. Без них там делать нечего — увязнешь. Нацепил на лоб фонарь.
Идти было тяжело. Лыжи скрипели. Ветер швырял снег в глаза. Матвей шел по следу собаки, проклиная всё на свете: и погоду, и газовиков, и свою старость.
— Полкан!
Лай доносился из оврага, где проходила граница той самой проклятой зоны отчуждения, из-за которой завтра сносят его дом. Матвей осторожно спустился по склону. Луч фонаря выхватил из темноты странную картину.
Полкан крутился возле сугроба, яростно раскапывая снег лапами. Из-под снега торчало что-то черное, ребристое. Колесо. Матвей подошел ближе. Рядом с перевернутой махиной лежало что-то яркое. Куртка.
— Матерь Божья...
Он упал на колени, отстегивая лыжи. Руки в варежках лихорадочно разгребали снег. Ребенок. Мальчишка. Лицо белое, как мел, губы синие. На виске — темная корка запекшейся крови. Глаза закрыты, ресницы слиплись от инея. Шапки нет.
Матвей сорвал варежку, приложил грубую, мозолистую ладонь к шее пацана. Холодный. Ледяной. Замер? Неужто опоздал?
Он прижался ухом к груди, прямо через куртку. Тишина. Вдавил пальцы в сонную артерию, ища жизнь. Секунда. Две. Три.
Есть! Слабый, нитевидный, как дрожание паутинки, толчок.
— Живой! — хрипнул Матвей. — Полкан, живой!
Надо было действовать быстро. Каждая минута на морозе высасывала из мальчишки остатки жизни. Матвей подхватил его на руки. Легкий, совсем цыпленок, но в задубевшей одежде казался неудобным, угловатым. Голова моталась безвольно.
— Держись, пацан. Не смей помирать. Не в мою смену.
***
За час до этих событий, в пяти километрах от дома Матвея, за полосой черного леса, небо заревом подсвечивали мощные прожекторы. Здесь, посреди тайги, стоял вахтовый городок строителей газопровода.
Это не было похоже на курорт. Ряды одинаковых синих бытовок, гусеничная техника, занесенная снегом, запах солярки и мокрого металла. Грязь здесь перемешивали с щебнем круглые сутки.
Чуть в стороне от общих бараков стоял «генеральский вагон» — сдвоенный жилой модуль повышенной комфортности. Спутниковая тарелка на крыше, кондиционер (сейчас, правда, бесполезный), тонированные стеклопакеты.
Внутри было жарко натоплено электрическими конвекторами.
Виктор Андреевич, заместитель генерального директора, сидел за столом, заваленным картами-схемами. Он был в дорогом термобелье и расстегнутой флисовой олимпийке. Командировка затянулась. Он мотался по объектам вторую неделю, и нервы были на пределе.
В углу модуля, на кожаном диване, сидел мальчик лет десяти. Глеб. Он болтал ногой в дорогом кроссовке и с тоской смотрел в планшет, где без интернета не грузилась игра.
Виктор орал в телефон, расхаживая по тесному пространству:
— Паша, мне плевать, что у тебя грунт промерз! У меня акт сдачи тридцатого числа! Если этот дед завтра не съедет, загоняй бульдозер прямо в палисадник. Да, под мою ответственность. Нет, полицию не ждать, они пока доедут по такой погоде... Всё, работай.
Он швырнул телефон на карту. Потер переносицу. Голова раскалывалась. Жена «просветлялась» на Бали, отключив связь, няня заболела ковидом, и ему пришлось тащить сына с собой в эту дыру.
— Пап, — тихо позвал Глеб.
— Ну чего тебе? — Виктор не обернулся, наливая себе воды из кулера.
— Скучно. Вайфая нет.
— Книжку почитай.
— Я не хочу читать. Я хочу кататься. Дядя Саша днем обещал, что мы еще поедем.
Днем начальник охраны, чтобы мальчик не путался под ногами у отца во время совещания, катал его на служебном квадроцикле по расчищенным дорожкам вокруг городка. Глебу понравилось. Это было единственное яркое пятно за неделю сидения в вагончике.
— Дядя Саша занят, — отрезал Виктор. — У него пересменка. И темно уже.
— Ну пап! Там фары есть! Я сам умею, дядя Саша мне показывал, там просто газ нажать... Ну пожалуйста! Ты же обещал, что мы вместе побудем, а ты только орешь в телефон!
Виктор резко повернулся. В глазах сына стояли слезы обиды, но отца это только разозлило. Он устал. Он хотел тишины.
— Так, Глеб. Хватит ныть. Ты будущий мужчина или кисейная барышня? Мать из тебя совсем тряпку сделала. Я работаю, чтобы у тебя эти кроссовки были и планшеты.
— Мне не нужны кроссовки! — крикнул Глеб, вскакивая. — Мне скучно! Я домой хочу!
— Заткнись! — рявкнул Виктор. — Сиди тихо. Или иди спать. Слово еще услышу — планшет заберу на месяц.
Он снова схватил зазвонивший телефон и отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Глеб стоял, глотая злые слезы. Обида жгла грудь раскаленным углем. «Не нужен я тебе. Никому не нужен. Ну и ладно».
Его взгляд упал на тумбочку у входа. Там лежала связка ключей с брелоком «Yamaha». Ключи от того самого квадроцикла, на котором его катали днем. Дядя Саша, видимо, оставил их тут, когда заносил документы.
Глеб покосился на отца. Тот, уперевшись лбом в стекло, что-то яростно доказывал собеседнику. Мальчик тихо, как мышь, взял ключи. Накинул куртку, сунул ноги в ботинки, даже не зашнуровав толком. Шапку натянул кое-как.
Дверь модуля открывалась бесшумно. Виктор, увлеченный разговором, даже не обернулся, когда сквозняк на секунду лизнул его по ногам. На улице было жестко. Ветер швырял снег в лицо, прожекторы выхватывали из темноты косые белые струи.
Глеб добежал до навеса, где стояла техника. Охрана сидела в теплой будке на КПП, пила чай, пялясь в телевизор. Им и в голову не могло прийти, что кто-то в такую погоду сунется к машинам.
Квадроцикл был огромным, грязным, пахнущим бензином и мощью. Глеб забрался на сиденье. Ключ повернулся легко. Табло загорелось зеленым светом.
— Я вам покажу, — прошептал он, вытирая нос рукавом. — Я уеду. Вот возьму и уеду. Будете знать.
Он нажал кнопку стартера. Мотор рявкнул, но ветер заглушил звук. Глеб вдавил курок газа. Машина дернулась и пошла. Сначала медленно, потом быстрее. Он проехал за рядом бытовок, мимо склада ГСМ, туда, где забора не было — только выход на технологическую просеку.
Туда, в темноту.
Как только огни лагеря остались позади, стало страшно. Но злость была сильнее страха. Фары били вперед, выхватывая укатанную колею. Это была трасса вдоль трубы — ровная, широкая, уходящая в бесконечность.
Глеб давил на газ. 40... 50... Ветер свистел, снег залеплял глаза, но он не останавливался. Ему казалось, что он мчится прочь от криков отца, от равнодушия матери, от этого душного вагона.
— Я сам! Я всё могу сам!
Впереди, сквозь метель, показалось что-то темное. Ветер намел через просеку снежный язык — перемет. Глеб поздно заметил, что колея ныряет в яму. Он дернул руль, пытаясь объехать, но тяжелую машину занесло. Колесо ударилось о скрытый под снегом пень.
Удар был страшным. Руль вырвало из рук, квадроцикл встал на дыбы и, кувыркаясь, полетел в овраг. Глеба выбросило из седла, как куклу. Он пролетел несколько метров и врезался головой в ствол поваленной сосны. Шапка слетела.
Вспышка боли в голове погасила сознание мгновенно.
Тишина. Только ветер и далекий гул работающего на холостых перевернутого мотора где-то внизу, в овраге. Через минуту мотор чихнул и заглох. Маленькая фигурка в яркой куртке осталась лежать на снегу. Метель принялась деловито укрывать её белым одеялом...
***
Путь назад показался вечностью. Ветер бил в лицо, лыжи разъезжались. Сердце колотилось где-то в горле, отдавая тупой болью под лопатку. Матвей шел на упрямстве, на злости.
«Донесу. Назло всем чертям донесу».
Ввалился в сенцы вместе с клубами пара. Дверь захлопнул пинком. В избе было жарко. Матвей положил мальчика на широкую лавку у печи.
Руки тряслись, не слушались, когда он расстегивал молнию на дорогой, но совершенно бесполезной для таких морозов куртке. Синтетика, тьфу. Стянул мокрый свитер, футболку. Тело ребенка было мраморно-белым.
— Обморожение... — прошептал Матвей.
Он знал: греть надо медленно. Нельзя к огню, нельзя в горячую воду — убьешь. Нужно изнутри тепло запускать. Достал из шкафчика бутыль с первачом — держал для растирок. Нашел старый пуховый платок Вали, мягкий, колючий.
Начал растирать. Ступни, ладони, спину. Жестко, сильно, до красноты.
— Давай, кровь, гуляй... Давай...
Мальчик не реагировал. Лежал куклой. Матвей работал, пот застилал глаза. Через десять минут кожа начала розоветь. Мальчик дернулся, и из горла вырвался тихий, жалобный стон.
— Ага! Больно? Это хорошо. Это значит, жив малец.
Матвей укутал его в одеяло, потом еще в одно. Сверху накрыл своим тулупом. Развел ложку меда в теплой воде. Приподнял голову мальчика, влил по капле.
— Глотай. Ну.
Кадык дернулся. Мальчик закашлялся, но глотнул. Матвей бессильно опустился на табурет рядом. Вытер лицо подолом рубахи. Руки дрожали мелкой дробью. Только сейчас он смог разглядеть найденыша.
Стрижка городская, модельная. Вещи — такие в их райцентре за три зарплаты не купишь. На шее, когда раздевал, заметил шарф. Матвей поднял его с пола. Шерстяной, мягкий. А в углу вышивка — синий огонек и буквы: «ГазСтройИнвест».
Матвея передернуло, как от удара током.
Он знал этот логотип. Он ненавидел его лютой ненавистью. Этот значок был на каждом письме, которое приходило ему последний год. На каждом судебном иске, который вгонял в гроб его Валю. На бортах бульдозеров, которые ровняли просеку.
Он полез в карман детской куртки, висевшей на гвозде. Достал смартфон — экран в паутине трещин, мертвый. И бумажник. Маленький, кожаный.
Внутри — пропуск. «Элитная гимназия №1». Фотография мальчика. И имя.
«Квашин Глеб Викторович». Матвей закрыл глаза. В висках застучало.
Квашин. Виктор Квашин. Фамилия человека, который подписал приказ о сносе. Того самого начальника, который приезжал месяц назад с комиссией, стоял у калитки в своем дорогом пальто, брезгливо морщился и говорил помощнику: «Этот хлам убрать до Нового года. Нормативы нарушает».
Матвей тогда вышел к нему, хотел по-людски поговорить, а Квашин даже не взглянул. Отвернулся, сел в джип и уехал.
— Это ж надо... — прошептал Матвей, глядя на бледное лицо мальчика. — Бог шельму метит, да не туда бьет...
В его доме, на его лавке, укрытый платком его покойной жены, лежал сын его врага. Сын того, кто послезавтра пустит его жизнь под гусеницы бульдозера.
Рука Матвея невольно сжалась в кулак. В голове, как черная змея, шевельнулась страшная мысль: «А если... не делать ничего? Или выкинуть на крыльцо? Пусть папаша твой повоет, как я выл над гробом Вали».
Мальчик на лавке заворочался. Лицо исказилось гримасой боли. В бреду он прошептал, едва шевеля губами:
— Пап... не надо... я сам...
И столько было в этом шепоте детского одиночества, такой тоски, что злость Матвея сдулась, как проколотый мяч. Он посмотрел на икону в углу. Потом на фотографию жены.
— Ты бы не позволила, да, Валюша? — тихо спросил он у пустоты. — Сказала бы: «Окстись, старый, это ж дитё».
Матвей тяжело вздохнул. Подошел к столу, налил себе полстакана самогона. Выпил залпом, не закусывая. Огненная жидкость обожгла горло, но холода внутри не убавила.
— Ладно, — буркнул он спящему мальчику. — Живи пока. Утро вечера мудренее.
За окном бесновалась вьюга, отрезая их от всего мира. В эту ночь они остались вдвоем: старик, которому нечего терять, и мальчик, у которого было всё, кроме тепла. А завтра должно было взойти солнце. И приехать бульдозеры.
Утро наступило не с рассветом, а с тишиной. Ветер, бесновавшийся всю ночь, вдруг выдохся, упал в сугробы и затих. Матвей открыл глаза. Он сидел на табурете, привалившись спиной к теплому боку печи. Шея затекла, в пояснице стреляло. Первым делом он глянул на лавку.
Мальчишка спал. Дышал ровно, глубоко, с тем детским забавным присвистом. Щеки, вчера белые как мел, порозовели. На лбу, поверх ссадины, наливалась лиловая шишка, но жара, кажется, не было.
— Отмолил, — прошептал Матвей и перекрестился на угол с иконой.
Полкан, дремавший у порога, стукнул хвостом по полу.
Матвей поднялся, кряхтя. Подошел к окну, продышал глазок в морозном узоре. На улице было слепяще бело. Сугробы намело почти до подоконника. Небо — высокое, звонкое, синее, равнодушное к человеческим бедам.
На часах было восемь утра. Через два часа, по предписанию, должна была прибыть техника.
На лавке завозились. Матвей обернулся. Глеб сел, ошалело мотая головой. Одеяла сползли. Он посмотрел на закопченный потолок, на пучки сушеных трав, на сурового деда в валенках. В глазах мелькнул испуг.
— Ты как, боец? — спросил Матвей.
— Пить хочу, — голос у Глеба был хриплый.
Матвей зачерпнул ковшом воды из ведра, подал. Глеб пил жадно, расплескивая на футболку.
— Где я? — он вытер рот рукавом, озираясь.
— В гостях у сказки, — усмехнулся Матвей без веселости. — В доме, который твой батька снести велел. Слыхал про такой?
Глеб нахмурился, вспоминая. Авария. Удар. Холод. Темнота. И этот дед, который тащил его сквозь снег. Вдруг его лицо перекосило от ужаса.
— Квадроцикл... — прошептал он побелевшими губами. — Я его разбил?
— Всмятку, — честно ответил Матвей. — Железяка это, черт с ней. Главное, сам цел.
Но Глеб его не слышал. Он сжался в комок, обхватив колени руками, и его затрясло.
— Он меня убьет... — выдохнул мальчик. — Он сказал, если я хоть царапину посажу, он меня в интернат сдаст. Насовсем. Сказал: «Ты, Глеб, одно сплошное разочарование, только деньги жрать умеешь». А я его разбил... Совсем разбил...
Матвей нахмурился.
— Ты чего несешь, парень? Ты чуть не замерз насмерть. Отец-то, поди, поседел за ночь, места себе не находит.
Глеб поднял на него глаза — сухие и страшные в своей взрослой безнадежности.
— Не поседел. Он, наверное, злится, что я ему график сорвал. А маме вообще плевать. У неё ретрит на Бали, она сказала: «Не звоните мне, пока я не наполнюсь ресурсом». Ей нельзя волноваться, у неё от кортизола кожа портится.
— Чего? — Матвей даже присел на табурет.
— Она когда улетала, я плакал, просил остаться, — Глеб говорил быстро, сбивчиво, словно выплескивая гной из раны. — А она сказала: «Не будь эгоистом, Глеб, посмотри на эту сумку, она стоит как твоя почка, папа купил, чтобы я не истерила. Вот и ты не истери». Им всё равно, понимаете? Я для них как... как чемодан без ручки. Таскают, а бросить жалко — перед людьми неудобно. Лучше бы я там замерз.
Матвей смотрел на этого «упакованного» мальчика и чувствовал, как внутри закипает глухая, тяжелая ярость. Не на бульдозеры, не на трубу. А на тех, кто сделал из живого пацана вот этот комок страха.
— Дурак ты, Глеб, — тихо, но твердо сказал Матвей. — И мысли у тебя дурацкие. Живой — значит, нужен. Господу нужен, раз вывел. А с отцом я сам поговорю.
Он достал с полки свой телефон — старый кнопочный «кирпич» с протертыми кнопками. Зарядку он держал неделю, и никакие морозы ему были не страшны.
— На. Звони. Номер-то помнишь?
Глеб кивнул, беря телефон дрожащей рукой.
— Помню. Он заставлял учить. «На случай похищения», — добавил он с какой-то взрослой, горькой иронией. — Чтобы выкуп знали, с кого требовать.
— На. Звони. Связь, может, пробилась, буран-то стих.
Глеб взял телефон неуверенно, будто артефакт из прошлого века. Набрал номер. Гудок пошел сразу — громкий, на всю избу.
В вагончике Виктора Андреевича стоял сизый дым. Он курил одну за одной. Пепельница была полна окурков. Рядом сидел начальник охраны, бледный, с красными глазами.
— МЧС вертолет только через час поднимет, — докладывал охранник. — Снегоходы вышли, но там переметы по два метра. Виктор Андреевич, мы найдем.
Виктор не слушал. Он смотрел на карту, где красным маркером была обведена зона поиска. Просека. Лес. Овраги. Десять часов на морозе минус тридцать. Шансов не было. Он это понимал. И от этого понимания внутри у него разрасталась черная дыра.
Он думал не о том, что скажет жена. Он думал о том, как вчера отмахнулся от сына. «Отстань. Заткнись. Иди спать».
Зазвонил телефон. Не рабочий, а личный.
Виктор схватил трубку. Номер незнакомый. Местный.
— Да! — рявкнул он.
— Пап? — голос был тихий, дрожащий.
У Виктора подкосились ноги. Он осел прямо на стол, смахнув карты.
— Глеб?! Глеб, ты где?! Ты живой?!
— Живой... Я тут... У дедушки. Я квадроцикл разбил, пап, прости...
— Плевать на квадроцикл! Где ты находишься?! Дай трубку взрослому!
В трубке зашуршало, и раздался спокойный, тяжелый голос:
— Здравствуй, Виктор Андреевич. Это Матвей. Хозяин дома номер семь по Лесной улице. Тот самый, к которому ты сегодня бульдозеры прислать обещался.
Виктор замер. Он знал этот адрес. Он лично подписывал приказ вчера днем.
— Сын у вас? — хрипло спросил он.
— У меня. Отогрелся, чаю попил. Живой твой сын. Приезжай.
Кортеж из двух черных «Ленд Крузеров» и вахтового «Урала» рвал снежную целину, как взбесившийся зверь. Они пробились к деревне за двадцать минут.
Матвей видел их в окно. Машины остановились у покосившегося забора. Из первой выскочил Виктор — без шапки, в расстегнутой куртке. За ним охрана с оружием, врач с чемоданом.
Матвей открыл дверь, выпуская пар.
— Оружие оставьте, — сказал он спокойно, стоя на крыльце с пустыми руками. — Здесь не война. Здесь дети.
Виктор взлетел на крыльцо, оттолкнув старика плечом. Влетел в избу.
Глеб сидел на лавке, укутанный в шаль, и дул на горячий чай в блюдце. Увидев отца, он вжал голову в плечи.
— Пап, я не специально...
Виктор упал перед ним на колени. Он ощупывал руки, ноги, трогал шишку на лбу.
— Живой... Господи... Врача сюда! Быстро!
Врач осмотрел Глеба тут же, на лавке.
— Легкое сотрясение, переохлаждение было, но купировано. Обморожений нет. Удивительно. Кто его растирал?
— Дед, — кивнул Глеб на Матвея. — Больно делал. Самогоном.
Виктор медленно поднялся. Его трясло — отходняк после ночного кошмара. Он огляделся.
Бедная, но чистая изба. Иконы. Фотографии женщины с черной лентой. Печь. И этот старик — в валенках, в штопаной рубахе, смотрит на него не как на начальника, а как на пустое место.
Виктор привык решать вопросы. Любая проблема имеет цену. Сын спасен — нужно платить. Это был понятный ему язык.
Он полез во внутренний карман. Выдернул всё, что было — пачку пятитысячных, стянутую резинкой. Там было много. Сотни две, не меньше.
Он шагнул к Матвею и сунул деньги ему в руку.
— Спасибо, отец. Тут... Тут хватит. На переезд хватит, хочешь я куплю тебе квартиру в городе. Бери. Заслужил.
Матвей посмотрел на деньги. Потом на Виктора. В его взгляде не было жадности. Не было и благодарности. Была только усталая, бесконечная жалость.
Он разжал пальцы. Пачка упала на домотканый половик с глухим стуком. В тишине избы этот звук показался выстрелом.
— Ты, начальник, ничего не понял, — тихо сказал Матвей. — Не всё в жизни продается. Дом мой не продается. И совесть моя не продается. Я пацана спасал, а не твой кошелек.
Виктор опешил. Он привык, что деньги берут всегда.
— Дед, ты не дури. Скоро здесь техника будет. Тебя снесут. А так хоть поживешь по-человечески.
— А я и так по-человечески живу, — перебил его Матвей. — Я на своей земле живу. А вот ты...
Старик подошел к Глебу, поправил шаль на его плечах.
— Хороший у тебя парень. Стержень есть. Не плакал, когда я его снегом тер. Только вот одинокий он у тебя. Ты за своей трубой сына не видишь. Он ведь зачем в лес поперся? От тоски. От того, что ты ему в душу плюнул.
Виктор побагровел. Желваки на скулах заходили ходуном.
— Не учи меня жить!
— А кто тебя учить будет? — спокойно спросил Матвей. — Жизнь и научит. Вот сегодня чуть не научила, да Господь отвел. Забирай сына, Виктор Андреевич. И уезжай.
Он повернулся спиной к «хозяину жизни» и начал подкладывать дрова в печь. Разговор был окончен.
Виктор стоял, глядя на сутулую спину старика, на валяющиеся деньги, на сына, который смотрел на него с испугом и надеждой. Впервые за много лет он почувствовал себя... маленьким. Не заместителем топ-менеджером корпорации, а просто растерянным мужиком в чужой избе.
— Глеб, вставай. Поехали, — бросил он глухо.
Охранник подхватил мальчика на руки. У двери Глеб обернулся:
— Дедушка Матвей! Спасибо!
— Бывай, малец. Не гоняй больше.
Дверь хлопнула. Гул моторов затих. Матвей остался один. Он поднял пачку денег с пола и бросил её на стол, даже не пересчитывая. Потом сел и налил себе чаю. Руки всё ещё дрожали — сказывалась бессонная ночь.
— Ну вот и всё, Полкан, — сказал он псу. — Пожили. Теперь ждать будем.
Он ждал бульдозеров.
На следующий день, 28 декабря, Матвей надел парадный пиджак с орденскими планками, сел на крыльцо и положил на колени двустволку. Стрелять он не собирался, но встретить их хотел достойно.
В десять утра на дороге показалась машина. Но это был не бульдозер. И не авто приставов. Это был обычный «уазик»-буханка с логотипом газовой службы.
Из машины вышел молодой парень, курьер.
— Матвей Иванович Синицын? — спросил он, косясь на ружье.
— Ну я.
— Вам пакет.
Матвей взял плотный конверт. Сердце екнуло. Неужели отсрочка?
Он разорвал бумагу. Внутри лежал официальный документ.
«Постановление об отзыве исполнительного листа... В связи с выявленными ошибками в кадастровом учете и пересмотром траектории охранной зоны... Объект по адресу ул. Лесная, 7 признан не препятствующим эксплуатации газопровода при условии установки дополнительного ограждения...»
Матвей читал и не верил глазам. Буквы плясали.
Внизу, в углу листа, карандашом, знакомым размашистым почерком было приписано:
«Живи, отец. За сына — спасибо. Ограждение мои люди весной поставят».
Подписи не было. Но она и не требовалась.
Матвей опустил лист. Ветер шевелил бумагу. Он посмотрел на лес, на просеку, где вчера чуть не оборвалась жизнь, и на свой дом, который вдруг снова стал просто домом, а не «объектом под снос».
Из глаз старика покатилась скупая слеза. Он вытер её шершавой ладонью и посмотрел на Полкана.
— Слышишь, пёс? Ошиблись они, говорят. В кадастре ошиблись.
Полкан гавкнул звонко и весело.
Где-то далеко, в теплом офисе, Виктор Андреевич смотрел на шредер, который сжевывал старый проект охранной зоны. Ему предстояло тяжелое объяснение с Москвой, почему трубу придется сдвинуть на 50 метров... Он придумает причину. Грунтовые воды, сложный рельеф, что угодно.
Он подошел к окну. Внизу, на парковке, жена, прилетевшая первым рейсом, обнимала Глеба. Мальчик прижимался к ней, но смотрел не на мать, а на окна отцовского кабинета.
Виктор приложил руку к стеклу. Глеб заметил, улыбнулся и махнул рукой. Виктор улыбнулся в ответ. Впервые за долгое время — искренне.
Дом в лесу стоял. Дым шел из трубы ровно, вертикально вверх, к самому небу. Жизнь продолжалась.