"Историй всего четыре, - утверждает Борхес в своем эссе "Четыре цикла", посвященном описанию основных архетипов, в значительной мере сформировавших почти всю мировую литературу. - Историй всего четыре. И сколько бы времени нам ни осталось, мы будем пересказывать их - в том или ином виде." Последнее совершенно верно, но, увы, великий писатель немного ошибся в арифметике, ибо историй - пять. Оплошность, впрочем, вполне извинительна, ибо при всей своей эрудиции Борхес наверняка не знаком с эпическим стихотворением Агнии Барто "Наша Таня громко плачет..." В противном случае он безусловно нашел бы более ранние варианты этого шедевра в "Махабхарате", классической японской поэзии или так милых его сердцу ранних англосаксонских преданиях. Оставив эти мировые феномены специалистам, мы публикуем отрывок из французской рукописи 17-го века, найденной сравнительно недавно при раскопках в районе замка Шинон.
"...Страшная гроза, в течение часа державшая в плену и Луару с песчаными отмелями на правом берегу и широченными зарослями осоки на противоположном, и утес с развалинами замка, и самого де Бобера, застигнутого ненастьем в расселине скалы, кончилась так же внезапно, как и началась. За какие-то пару минут истошный рев бури перешел в сдержанное рыдание, которое тут же сменилось тоненьким всхлипыванием, удивительно похожим на плач ребенка. Отряхивая костюм и разминая вконец одервеневшие ноги, де Бобер выбрался из своего убежища и остолбенел: прямо напротив него, в двух шагах от воды на чудесным образом совершенно не тронутом бурей прибрежном песке терла кулачком глаза и беспомощно всхлипывала его Оливия, которой теперь было лет пять, никак не больше.
"Ветер с востока! - ахнул про себя де Бобер. - Сильный ветер с востока раскрутил Землю в обратном направлении и заставил время течь вспять!" В голове само собой всплыло напутствие благословляющей его в дальнюю дорогу настоятельницы Неверского монастыря: "Восточный ветер, сын мой, жди его!", которое тогда совершенно не было понято им, а сейчас звучало, не иначе как "ищите и обрящете!" Собственно, следовало подойти к Оливии, что-то сказать или сделать, но он все стоял и смотрел, не в силах решить, как же ему теперь называть ее: "сударыня" или же "дитя мое".
- Сударь, сударь, - опередила она де Бобера, показывая рукой рукой в сторону реки, - сударь...
Голос ее прервался, но она смотрела на шевалье с такой верой и надеждой, которые он до сих пор видел лишь у мадонн на полотнах мэтра Жоржа де Латура, и именно это было самым важным, нет что там - просто-таки жизненно важным.
- Ладно, - спокойно сказал де Бобер не то самому себе, не то Оливии, - сейчас разберемся, господа хорошие!
Он зашел за выступ скалы, полностью скрывший его от девочки, быстро скинул ботфорты и костюм, вошел в воду и, помогая себе широким лопатообразным хвостом, уверенно поплыл к середине реки, где, весело сверкая на выглянувшем из-за туч солнце, быстро вращался в водовороте большой разноцветный мяч..."