За окном вагона разворачивалась живописная панорама: золотистые поля, будто разлитые по холмам, переходили в густые сосновые боры, а вдалеке, за извилистой лентой реки, мерцали купола старинной церкви. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в оттенки янтаря и лаванды.
Публикуется вторично.
В этом вагоне‑сказке, на нижней полке купе, расположился Никита Михайлович — статный седовласый мужчина с проницательными глазами и усмешкой, будто знающей все тайны мира. Он ехал к сестре в соседнюю область, вооружённый билетом на нижнюю полку и сумкой с внучкиными печеньями. (аромат корицы преследовал его с самого перрона)
— Пап, ты как? — спросил сын, заглядывая в купе. — Я пошёл. Приедешь — сразу позвони. Володя (племянник) тебя встретит.
— Да‑да, иди, конечно! — отмахнулся Никита Михайлович. — Туалет я уж найду. Не перенесли его за десяток лет, надеюсь?
Сын рассмеялся, обнял отца и исчез на перроне, оставив после себя лишь лёгкое облачко парфюма и машущую руку в окне удаляющегося перрона.
Подозрительная парочка
Доехали до следующей станции. В купе вошли двое: парень в растянутом свитшоте и девушка с ярко‑розовой сумкой. Они переглянулись, хихикнули и начали шептаться, бросая на Никиту Михайловича косые взгляды.
«Воры? Мошенники? — подумал он, сжимая ручку сумки. — Или просто… странные?»
Поезд набрал ход, и девушка, поколебавшись, обратилась к нему:
— Может, вам помочь застелить постель?
— Не надо! — рявкнул Никита Михайлович, чувствуя, как внутри закипает детективское чутье. — Сам справлюсь.
Но это было лишь затишье перед бурей.
Через час девушка снова повернулась к нему:
— Вы не могли бы выйти из купе?
Никита Михайлович вскочил, будто его ужалила оса:
— А с какого перепуга?! — прогремел он. — Ограбить меня решили? Так знайте: я ещё ого‑го! Сила и ум присутствуют!
Купе взорвалось хохотом. Парень, едва отдышавшись, пояснил:
— Дед, ты чего? Настя просто переодеться хочет. Переоденется — и мы вернёмся.
— А чего тогда шепчетесь и на меня пялитесь всю дорогу?! — не унимался Никита Михайлович.
— Ну… — замялась Настя, краснея. — У вас… кое‑что на брюках расстегнуто. Я всё Мишу просила вам сказать, а он стесняется.
Никита Михайлович опустил взгляд. О, ужас! «Скворечник» был открыт нараспашку, словно приглашая весь мир полюбоваться его содержимым.
— Ах ты ж… Стыдно то как! — он схватился за голову, а потом разразился таким хохотом, что вагон задрожал. — А я‑то думал, вы воры!
Остаток пути прошёл в тёплой беседе. Никита Михайлович рассказывал о стройках, где он поднимал дома, будто карточные домики, о жене, которая смотрела сейчас на него сверху вниз с любовью и о детях и внуках, чьи голоса звучали в его сердце, как мелодии детства.
Молодые слушали, смеялись, задавали вопросы. И даже когда Никита Михайлович спрашивал: «Не надоел ли?», они лишь улыбались:
— Нет, что вы! Это же не детектив, а жизнь. А она всегда интереснее любого сюжета.
И правда: иногда самое загадочное кроется не в преступлениях, а в простой жизни, которая у каждого своя и самая уникальная!