Завод «Онейрос» стоял на окраине промзоны, за высоким забором с колючей проволокой. В народе его звали «Сонзавод». Официально он выпускал компоненты для фармацевтики и бытовую химию. Неофициально — каждый знал, что именно здесь делают легальные, одобренные Минздравом сны.
Не те сны, что снятся сами. А те, что можно было купить в аптеке по рецепту невролога. «Онейрин» для страдающих бессонницей. «Морфей-люкс» для тяжёлых депрессивных расстройств. «Сновидин» для ПТСР. Аккуратные фасовки по 5, 10, 30 капсул. Принимаешь на ночь — и тебе гарантированно снится предписанный сон: нейтральный пейзаж, спокойное воспоминание, абстрактная умиротворяющая картинка. Без кошмаров, без тревог, без неожиданностей. Идеальный, стерильный отдых для мозга.
Лена работала на «Онейросе» оператором контроля качества. Её задача была проста: сидеть в белой комнате перед мониторами и наблюдать за «сырьём». Сырьём были люди.
В специальных капсулах, похожих на капсулы для МРТ, лежали доноры. К их головам были подключены датчики. Они спали. Им вводили коктейль из препаратов, погружающий в глубокий, управляемый сон. А потом — стимулировали определённые зоны мозга, провоцируя яркие, эмоционально заряженные сновидения. Эти сны «снимали» — преобразовывали в цифровые паттерны, которые потом тиражировали, разбавляли, упаковывали в таблетки. Элитная продукция шла из снов здоровых, счастливых доноров (их было мало, и платили им огромные деньги). Основная масса — из снов «второго сорта».
Донорами второго сорта были жители соседнего района-трущобы, отчаявшиеся люди, готовые за скромную плату продать восемь часов своего сна. Их сны были мутными, полными тревожных символов, обрывков бытовых проблем. Но фабрика умела их чистить. Вырезать страшное, сглаживать углы, оставляя лишь блеклую эмоциональную подложку. Лена как раз и следила за этим процессом, отмечая в программе «аномалии»: всплески страха, боли, агрессии — всё, что подлежало удалению.
Работа была монотонной и немного жуткой. Лена привыкла. Пока не увидела Его.
Донор номер 437. Мужчина лет сорока, с измождённым лицом. Его сны были… другими. Не такими хаотичными, как у остальных. В них была структура. Сюжет. Повторяющийся. Он всегда бежал по длинному, тёмному коридору на старом заводе (очень похожем на «Онейрос»). Впереди мерцал свет. Он добегал до тяжёлой металлической двери, нащупывал скрытую кнопку — и дверь открывалась. За ней была комната. И в комнате…
На этом моменте система всегда давала сбой. Изображение замирало, данные искажались. Лена раз за разом отправляла запрос на чистку этого фрагмента. Но в следующую смену донор 437 снова видел то же самое. И снова сбой.
Лена заинтересовалась. Она вызвала архив его данных. Донор 437, бывший инженер этого завода, уволенный пять лет назад после несчастного случая в одном из заброшенных цехов. После увольнения у него развилась тяжёлая бессонница и ночные кошмары. Ирония в том, что он теперь продавал свои кошмары фабрике, чтобы купить таблетки «Онейрина» и хоть как-то спать.
Её начальник, технолог Гордеев, отмахнулся: «Глюк. Починим аппаратуру. Не твоё дело».
Но Лена не могла остановиться. Что было в той комнате? Почему система не могла это обработать? Она решила проверить сама. В её смену донор 437 снова заснул. Лена, вместо того чтобы отмечать аномалию, отключила систему фильтрации на его канале и подключила прямой эфир на свой защищённый планшет.
Она надела наушники и погрузилась в его сон.
Ощущение было не как от просмотра кино. Она была там. Чувствовала запах машинного масла и пыли, холод металла под ладонями. Бежала вместе с ним по коридору. Сердце колотилось в унисон. Вот дверь. Рука нажимает на скрытую пластину. Шипение пневматики. Дверь отъезжает.
И Лена увидела.
Комната была не складом и не кабинетом. Это была лаборатория. В центре стояли ряды таких же капсул, как в её цеху. Но старых, первых моделей. А в них… люди. Вернее, то, что от них осталось. Высохшие, как мумии, но подключённые к системе. Их лица были искажены вечным, немым ужасом. И от них тянулись толстые кабели к центральному агрегату, который пульсировал тусклым, болезненным светом.
Это был источник. Настоящий, неочищенный, концентрированный кошмар. Сырьё нулевого сорта. Самый дешёвый и самый мощный материал. Из него, разбавляя, и делали основную массу «успокаивающих» снов. Не из снов живых доноров. Из этого — законсервированного, вечного ужаса, который фабрика выкачивала годами.
Донор 437, бывший инженер, случайно наткнулся на это место пять лет назад. Его пытались «убрать», но несчастный случай лишь травмировал его, не убив. А увиденное врезалось в подсознание, превратившись в повторяющийся кошмар. Который он теперь и продавал завода, по иронии судьбы, обратно.
В этот момент в сон вмешалась система безопасности «Онейроса». Она почуяла несанкционированное подключение. Лену резко выбросило из сна с ощущением удара током. На мониторах замигали красные предупреждения.
Гордеев вбежал в комнату контроля. Его лицо было искажено не гневом, а страхом.
— Что ты наделала, дура?!
— Я всё видела, — тихо сказала Лена, отстраняясь от него. — Эти люди… эти мумии… это же…
— Это сырьё! — прошипел он, хватая её за руку. — Самое дешёвое и эффективное! Их давно нет, они не чувствуют! Они — просто батарейки! Без них наш «Онейрин» будет стоить в десять раз дороже! Ты думаешь, все эти домохозяйки и офисные клерки, глотающие таблетки, могли бы позволить себе чистые сны? Нет! Им нужен дешёвый покой! И мы его даём!
Лена вырвалась и побежала. Не к выходу — её бы не выпустили. Она побежала вглубь цеха, к капсуле донора 437. Он уже просыпался, его капсула открывалась. Его глаза, полные той же безумной усталости, встретились с её взглядом.
— Вы знали… про комнату? — спросила она.
Он кивнул, без сил. — Они сказали, что я сошёл с ума. Что несчастный случай… А потом предложили работу. Донором. Чтобы я «использовал свои кошмары с пользой».
Сирены завыли по всему заводу. Гордеев и охрана бежали по коридору.
Лена сделала единственное, что пришло в голову. Она схватила со стола шприц с препаратом для глубокого сна — концентрированным, тем самым, что использовали для «источника». И впрыснула его себе в шею.
Тёмная волна накрыла её мгновенно. Но перед тем как погрузиться в сон, она успела крикнуть бывшему инженеру: «Выведи меня на ту частоту! На его частоту!»
Она провалилась не в свой сон. Система, отслеживая её биометрию, попыталась навязать ей стандартный, стерильный «сон завода». Но инженер, донор 437, знавший систему изнутри, сумел перенаправить сигнал. Он подключил её не к бутафорскому цеху счастливых доноров, а к тому самому, страшному источнику.
Лена оказалась там. Не как наблюдатель. Как батарейка. Её сознание влилось в общий поток ужаса, в этот вечный, нескончаемый кошмар забытых в капсулах людей. Это было невыносимо. Каждый страх, каждая боль, каждая крупица отчаяния за десятилетия пронзили её насквозь.
Но она была жива. И она была здесь. В сердце системы.
И тогда она начала не отдавать, а забирать. Не сама — у неё не было сил. Но она стала проводником. Она открыла канал наружу. Нефильтрованный, сырой, концентрированный ужас из «источника» хлынул по всем каналам фабрики. В системы контроля качества. В серверы с отфильтрованными снами. В капсулы со спящими донорами второго сорта.
На фабрике начался хаос. Мониторы в комнате Лены взорвались, показывая кадры адских видений. Доноры в капсулах начали кричать во сне, биться в конвульсиях. Системы фильтрации сгорели, не выдержав напора чистой, негативной эмоции.
Охрана, ворвавшаяся в цех, застыла на пороге, охваченная внезапными, паническими атаками — эхо ужаса докатилось и до них.
Гордеев, добежав до центрального пульта, увидел, как все показатели зашкаливают в красной зоне. А потом на главном экране возникло лицо Лены. Её глаза были закрыты, но из её открытого рта лился беззвучный крик, который система визуализировала как бушующую, чёрную волну, сметающую всё на своём пути.
«Онейрос» был не готов к собственному продукту в его самой чистой, самой мощной форме. К тому, от чего он так тщательно оберегал своих потребителей.
Сирены фабрики, обычно тихие, завыли на всю промзону. Аварийные системы начали автокатастрофу.
Когда через час приехали службы, они застали тишину. Фабрика «Онейрос» стояла с потухшими огнями. Все сотрудники и доноры в панике разбежались или были в состоянии ступора. В цехе контроля качества сидел лишь один человек — бывший инженер, донор 437. Он смотрел в пустоту, но на его лице впервые за много лет не было следов кошмара. Был шок, но не ужас.
А в центральной лаборатории, в той самой запретной комнате, нашли Лену. Она лежала у центрального агрегата, который теперь был тёмным и безмолвным. Она была без сознания, но жива. И на её губах застыла не улыбка, а выражение странного, ледяного покоя. Как у человека, который прошёл через самый страшный сон наяву и нашёл в его центре не чудовище, а тишину. Тишину выключенной машины.
Фабрику закрыли навсегда. Историю замяли. Говорили о техногенной аварии, об утечке химикатов.
Лена выписалась из больницы через месяц. Она больше не могла спать без кошмаров. Но теперь это были её кошмары. Не купленные в аптеке, не навязанные фабрикой. Её собственные. Страшные, болезненные, но настоящие. И в этом была какая-то горькая победа.
А иногда, проходя мимо аптек, она видела на витринах пачки «Онейрина» по сходной цене. Нового производителя. С новой, улучшенной формулой. И она задавалась вопросом: откуда теперь фабрики берут своё дешёвое сырьё для нашего спокойного сна? И какие комнаты скрываются за их дверями? Но она не искала ответов. Потому что знала: сон, даже самый кошмарный, всё же лучше, чем быть батарейкой в чужой, вечной ночи.