ПРОДОЛЖЕНИЕ. ПРЕДЫДУЩЕЕ ЗДЕСЬ. НАЧАЛО ЗДЕСЬ
В предыдущем материале шел рассказ в том
числе о судьбоносной битве при Карабобо, близ Каракаса, 24 июня 1821
года, — ставшей переломной для длившейся уже больше 10 лет войны за
независимость Венесуэлы. Битву эту армии Боливара удалось выиграть, —
впрочем, в первую очередь за счет героизма европейских наемников с одной
стороны...
И — воинственных пастухов-льянеро,
напоминавших и американских «ковбоев», и русских «казаков» — с
другой. Тем не менее это сражение отражало чисто «технический» аспект
военного противостояния испанцев и республиканцев. И будь оно проиграно
последними (а шансов на это было немало) — военные действия как минимум
могли бы затянуться еще очень надолго. Ибо длившаяся до этого война чем
дальше, тем больше настолько напоминала классическую «войну на
истощение», — что истощение это уже откровенно бросалось в глаза. Причем
— у каждой из воюющих сторон — достаточно заметить, что при Карабобо
воевало 6,5 тысяч республиканцев (с учетом наемников!) и 5 тысяч
роялистов. Кстати, такое преимущество было достигнуто впервые — до сего
войска испанского маршала Морильо были обычно в большинстве, пусть и не
на всех латиноамериканских «фронтах».
Например, в усмиренной без особого труда этим полководцем Колумбии он
держал лишь пятую часть своих сил, — что и дало возможность Боливару в
1819 году совершить действительно смелый и стратегически удачный бросок
через Анды — с последующим занятием многих прежде контролируемых
испанцами колумбийских городов. Впрочем, основным фактором победы
республиканцев тогда стали не столько даже преимущество в силах на
«колумбийском фронте» — сколько фактор внезапности и неожиданности. В
связи с чем ключевые для марша их армии перевалы охранялись от силы
горсткой испанских бойцов, — которых удалось просто «задавить
численностью».
В любом случае — соотношение 6,5/5 тысячам для генерального сражения как
минимум за значительную часть Южной Америки — это однозначный признак
тяжелейшего истощения сил противников в прямом смысле слова. А теперь
представим себе, что на стороне испанцев было бы не 5, — а 28 тысяч
закаленных бойцов, коренных испанцев, а не тех же испанцев, в
значительной мере «разбавленных» маршалом Морильо из мобилизованных, —
не всегда добровольно: — местных уроженцев! Пустые фантазии? Как раз нет
— именно такой экспедиционный корпус был сформирован для переброски в
Новый Свет испанским королем, — включавший в себя, кроме 20 тысяч
пехотинцев, 3 тысячи кавалеристов и сотню пушек! К слову сказать, в
эпохальной битве при Бородино у армии Кутузова (кстати, начинавшего свою
карьеру тоже в артиллерии) орудий было всего впятеро больше.
Так что вопрос о дальнейшем исходе противостояния роялистов и
республиканцев в случае прибытия такой силищи в венесуэльские порты —
это даже не о снижении вероятности победы армии Боливара. Но лишь о
степени полноты ее разгрома — и уровня накала партизанской борьбы
остатков разгромленных повстанцев. Право, если прибытие всего-то лишь
10-тысячного корпуса маршала Морильо весной 1815 года спустя считанные
месяцы позволило напрочь ликвидировать внятные признаки самостоятельной
государственности и в Венесуэле, и в Колумбии, оставив ее сторонникам
возможность лишь разрозненного сопротивления в джунглях и степях, — что
говорить о сценарии применения такого «ударного кулака» более чем
двойной мощности? Зря, что ли, кумир «Освободителя» Наполеон не без
иронии говорил: «Бог на стороне больших батальонов»…
***
Но тут по адресу испанского маршала
прилетел «черный лебедь» просто-таки громаднейших размеров! Боливар же,
наоборот, получил, наверное, самый дорогой за всю его жизнь «новогодний
подарок» — в виде начавшегося 1 января 1820 года мятежа вышеупомянутого
экспедиционного корпуса в Кадисе. Чаще всего его связывают с именем
полковника Риего — командира одного из батальонов этого воинства.
Приписывая ему множество наиблагороднейших мотивов — от ниспровержения в
Испании самодержавия (ну, или хотя бы лайт-версии оного с установления
конституционной монархии) — до установления в стране настоящей
демократии и, вообще, «молочных рек с кисельными берегами». Уже не раз
цитированный в этом цикле советский историк Иосиф Григулевич пишет об
этом выступлении так: «…к восставшим присоединился народ. Простые
люди Испании не желали больше участвовать в колониальной войне, ведь она
велась в интересах аристократов и богатых купцов».
Вообще-то, борьба за независимость Латинской Америки тоже отнюдь не
меньше велась в интересах и под руководством тех самых аристократов и
богатых купцов — только местных, остро возжелавших «рулить» самим, без
оглядки на далекий Мадрид и его наместников. А простой народ
рассматривался этой публикой в качестве «резерва пушечного мяса», — к
тому же загоняемого под ружье уже с 14 лет чаще всего угрозами
репрессий, вплоть до расстрела. Хотя, конечно, те же «льянерос», бедные
пастухи, могли и поддержать республиканцев, надеясь поживиться при
конфискациях имущества «врагов республики», — но при этом не меньше (а
то и больше) местных «ковбоев» и немалая часть индейцев поддерживала как
раз испанцев.
Да и тезис о том, что «восстание Риего поддержали простые люди в
Испании» тоже неоднозначен. Если бы эта поддержка была — батальон
мятежного полковника не «похудел» бы аж до 20 человек в очень короткий
срок — ибо жившие возле Кадиса крестьяне повстанцев, мягко говоря, не
жаловали и оказывать даже минимальную помощь в их борьбе с посланными
против них войск роялистов не спешили. А то, что трон под королем
Фердинандом Седьмым в конце концов зашатался, не значит, что идеи
местных радикальных демократов были однозначно популярными. «Половить
рыбку в мутной воде» с началом «смутного времени» — да, желающих нашлось
немало. Правда — разбитых на многочисленные «группы по интересам», —
причем «радикалы-экзальтадос» там играли далеко не первую скрипку.
Все это, в общем, и дало возможность королю не просто сохранить корону,
согласившись на ряд уступок, — но в конце концов, используя как взаимную
грызню в стане революционеров, так и фактор иностранной интервенции
против них, «вернуть ситуацию к дефолту», восстановлению абсолютной
монархии. И вообще, король, пусть и связанный Конституцией, вполне
спокойно сидит себе на троне в Испании даже и по сей день — это к
вопросу о «извечных чаяниях испанского народа»… Который и в 1823 году,
когда после французской интервенции тающие остатки республиканских армий
были разбиты, — большей частью тоже разочаровался в напрошенных
«защитниках своих интересов», — убедившись, что главный (а часто и
единственный) реальный интерес всех этих «модерадос», «экзальтадос» и
прочих видов тогдашних демократов заключается исключительно в их
собственной и «корпоративной» выгоде.
***
Собственно, и само выступление полковника
Риего больше всего напоминало обстоятельства начала Февральской
революции в России в 1917 году. Основной ударной силой которой стал
отнюдь не народ, пусть даже и в лице действительно немалого количества
возмущенных снижением уровня жизни жителей столицы, — но солдаты
резервных батальонов, проходящих подготовку в лагерях близ Петрограда
накануне отправки на фронт российско-немецкого противостояния.
Отправляться же туда «резервистам» из вчерашних крестьян и обывателей
категорически не хотелось — там же и убить могут! Вот и решила вся эта
публика поддержать разных там Гучковых-Милюковых; Великих Князей, давно
мечтавших «подсидеть» Николая Последнего; купчиков, надеявшихся
лоббировать свои интересы не через взятки приближению царя, а «как на
Западе», в парламенте. В итоге власть царя очень быстро пала, — а
торжествующие победители, фактические дезертиры, быстренько
провозгласили себя «Красной Гвардией» (не путать с овеянной славой
Красной Армией, начавшейся формироваться лишь в 1918 году) — и добились
для себя от Временного правительства «индульгенции» от отправки на
фронт.
Так и «южноамериканские батальоны» в массе своей очень не хотели
отправляться через океан — воевать в незнакомых условиях тропических
лесов и степей, с жарким и влажным климатом, ядовитыми змеями и
насекомыми, массой опасных и неизлечимых болезней вроде «желтой
лихорадки». Что поделать — дух Франциско Писарро и прочих известных
«конкистадоров», с небольшой кучкой соратников ниспровергавших могучие
империи ацтеков, инков и других коренных жителей Нового Света уже как-то
ну очень слабовато проявлялся в их далеких потомках. Мысливших теперь
больше в духе одного из второстепенных героев мультика «Возвращение
блудного попугая» — «Таити, Таити… А нас и здесь неплохо кормят!».
А уж их офицерам тем более хотелось заняться куда более выгодным и
увлекательным делом «дележа пирога власти» в метрополии, — а не
рисковать жизнью в далеких колониях. В чем многие из таких «беззаветных
борцов на свободу» изрядно преуспели — вроде того же полковника Риего,
который в течение неполных трех лет «вырос» до таких высот, как
командующий армией, «генерал-капитан» (звание, почти эквивалентное
фельдмаршалу — его испанцы присвоили в знак признания заслуг герцогу
Веллингтону) и даже председателя «кортесов» — спикера парламента
страны.
Правда, финал карьеры сего политика был печальным — несмотря на
объявленную после разгрома революционеров амнистию, уже в ноябре 1823
года суд приговорил новоиспеченного «генерал-капитана» к смертной казни
через повешение. Видимо, не без оснований посчитав, что нарушение им
присяги в виде мятежа против своего «главкома» и сюзерена мало
совместимо с понятием дворянской и офицерской чести, — а потому и не
разрешил провести казнь согласно более благородной процедуре, путем
расстрела или отрубания головы на плахе.
***
Впрочем, такой драматический исход стал
финалом карьеры отнюдь не всех испанских революционеров — большинство
отделались если не «легким испугом» — то эмиграцией. Однако во время
своего пребывания при власти в период, когда король вынужденно
согласился на восстановление Конституции 1812 года и контролируемое
Кортесами правительство, отношение испанских демократов к судьбе колоний
было — …ну, как к «списанному активу». От которого вроде бы прямо
отказываться и не спешили, — но и принимать действенные меры для его
удержания не собирались. Ну, типа как озабоченные увлекательной игрой по
дележу власти в Москве «союзные» и «российские» политики образца
1990—91 годов тоже очень мало обращали внимание на сохранение могучего
государства, доставшегося им от великих предков. Так что в конце концов
без особых сожалений и ликвидировали его в печально знаменитой
«Беловежской баньке». В принципе, очень похожую политику проводил и
«духовный отец» демократов такого пошиба — глава Временного
Правительства Керенский, которого за беззубую политику в том числе по
сохранению единства страны иронически называли «главноуговаривающим». И
который точно развалил бы все и вся — если бы не победа новой революции,
которую либеральная публика сквозь зубы обычно именует «Октябрьским
переворотом».
Так что после ограничения власти короля в период испанской революции
1820—23 годов правительство в Мадриде предпочитало с одной стороны
соблазнять повстанцев в колониях обещаниями демократических изменений в
рамках испаноязычных территорий. С другой — «поддерживать» находившихся
там испанских наместников больше «морально», в духе тезиса «подкреплений
нет, — но вы держитесь». Ну, и «с повстанцами надо теперь помягше» —
вдруг они «оттают» и согласятся вновь стать добропорядочными гражданами
Испании, пусть и с массой новых прав и свобод. При этом реальная судьба
оставшихся верными далекой родине подданных в Латинской Америке
политиков в «метрополии» волновала не больше, — чем участь
соотечественников-россиян (да и просто русскоязычных граждан) в союзных
республиках — и накануне, и после распада СССР.
А ведь если указанные люди на постсоветском пространстве в тот период
испытывали чаще лишь моральный прессинг, — то в южноамериканских
колониях ситуация обстояла куда серьезнее. Ведь декрет Боливара,
изданный еще летом 1813 года, — о «Войне насмерть» — все еще продолжал
действовать, применяясь отнюдь не эпизодически. Между тем в этом
документе говорилось:
«…Всякий испанец, который
не борется самым энергичным и действенным образом за правое дело, станет
считаться врагом и будет наказан как предатель родины, а следовательно,
неминуемо расстрелян. (…) Испанцы и канарцы! Вас ждет смерть, даже если
вы будете нейтральными. Вы можете спастись, только активно способствуя
свободе Америки».
И пусть даже «противников» и «нейтралов»
повстанцы расстреливали не всегда, — но, например, в 1819 году, во время
рейда армии Боливара в Новую Гранаду (современную Колумбию), владения
испанцев, поддерживавших колонизаторов, а также американцев, бежавших
при приближении республиканских войск, подверглись конфискации. Тогда,
кстати, победители тут же провели мобилизация в свою армию — и снизили
жалованье служащих наполовину. Заодно Боливар отказался платить долги
испанцев. «Это учреждение новой республики, а не продолжение старых
порядков», — говорил он тем, кто предъявлял такие претензии. Что и
говорить: освободители — они такие освободители…
***
Одним словом, главнокомандующий испанскими
войсками на севере Южной Америки маршал Морильо получил от
новоиспеченнного правительства партии «модерадос» вместо внушительного
подкрепления войсками и оружием лишь инструкции образца «выступать за
все хорошее — против всего плохого». В смысле — попытаться «разрулить»
ситуацию с восставшими местными республиканцами как-нибудь полюбовно,
без применения силы — однако и с учетом интересов не только колоний, но и
метрополии. В духе хрестоматийной остроты насчет «и волки сыты, и овцы
целы». После чего боевому маршалу пришлось переквалифицироваться в
дипломата, — начав переговоры с Боливаром. А в качестве «фона» для них
противники начали использовать прежде не слишком распространенные
аргументы — «пряничного типа» — вместо прежних «кнутов»-угроз. Как пишет
Григулевич:
«В течение нескольких
месяцев обе стороны обменивались посланиями, пытаясь перехитрить друг
друга. Морильо делал все возможное, чтобы завоевать расположение
Боливара и других руководителей патриотического лагеря. Он обещал
признание их военных чинов и всяческие награды, если они перейдут на
сторону Испании. Освободитель, со своей стороны, предлагал испанским
офицерам деньги и повышение в чинах за переход на сторону патриотов».
В ноябре 1820 года два прежде непримиримых
противника даже лично встретились — для обсуждения условий перемирия.
Боливар, вспомнив о своем благородно-дворянском происхождении, даже
произнес возвышенно-рыцарский тост:
«— Я пью за героизм бойцов
обеих армий, за их преданность, самопожертвование, отвагу, которым нет
равных! За благородных людей, которые защищают свободу, несмотря на все
испытания, и за тех, кто покрыл себя славой, отдав жизнь за свою страну и
правительство, за раненых обеих армий, которые доказали свое
бесстрашие, свой характер! Вечный позор тем, кто проявлял кровожадность и
несправедливо проливал кровь».
Хотя, конечно, насчет «вечного позора
кровожадным» — как говорится, хорошо, что автор тоста не смотрел в
момент его произнесения в зеркало. Хотя Морильо, конечно, в этом смысле
тоже не слишком отставал от своего визави…
Перемирие было заключено, и даже относительно честно соблюдалось почти
до формального прекращения его срока. Тем не менее выиграли от его
заключения в наибольшей степени именно повстанцы. Поскольку многие
местные сторонники испанского короля поняли, что Испании сейчас, мягко
говоря, не до заокеанских владений, — а лояльных к метрополии граждан
там попросту «списали со счетов». Стало быть, им надо задуматься о
собственной судьбе — тем более что перемирие действовало, а Боливар даже
формально отменил свой «зубодробительный» декрет о «Войне насмерть»,
изданный летом 1813 года. Более того, теперь потенциальным перебежчикам
от маршала Морильо обещалась не только амнистия, — но даже и неплохая
карьера с сохранением и даже повышением в званиях и должностях!
Вот и начала армия испанского маршала «худеть» даже без боевых действий.
Одной из самых значительных потерь для нее стал переход на сторону
повстанцев индейского предводителя Рейеса Варгаса с большинством своих
сторонников — да и еще сохранявшая лояльность короне часть
пастухов-льянерос тоже всерьез задумалась о «смене флага». Тем более что
на стороне республиканцев еще с 1813 года успешно воевал их «коллега»
генерал Паэс — будущий первый президент действительно независимой
Венесуэлы.
***
Симон Боливар слепым, разумеется, не был —
и прекрасно видел положительные для себя тенденции у противной стороны.
Особенно когда испанские «демократы» отозвали из Америки боевого
маршала Морильо, начавшего свой боевой путь в морской пехоте 13-летним
подростком, — «оставив на хозяйстве» вместо него маркиза де ла Торре.
Аристократа во многих поколениях, в отличие от своего предшественника,
выходца из простых крестьян, — но, увы, не обладавшего ни его харизмой
среди подчиненных, ни колоссальным военным опытом. Такого противника
«Освободителю» опасаться было уже не с руки.
«За месяц до окончания
перемирия восстало население Маракайбо, находившегося с 1810 года под
властью испанцев. На помощь восставшим поспешил республиканский генерал
Урданета. Мигель де ла Торре запротестовал, утверждая, что Урданета
нарушил условия перемирия. Боливар ему ответил: «Не станете же Вы
ожидать, Ваше превосходительство, что мы будем всю жизнь пребывать в
бездействии, опираясь на наши ружья».
Несложно догадаться, что сохранение
верности данному слову, да еще и зафиксированному в документе о
заключении перемирия, не относилось к сильным сторонам «борцов за
свободу». Так что, почувствовав свою силу, они возобновили
стратегическое наступление на еще контролируемые испанцами территории
даже раньше сроков, указанных в соглашении. А хитромудрые
демократические политики в самой Испании задолго до того, как эта фраза
была произнесена британским премьером Уинстоном Черчиллем, на
собственном опыте убедились в том, что «тот, кто выбирает позор вместо
войны, в итоге получает и войну, и позор». Зримым подтверждением чего и
стало поражение в упомянутой выше битве при Карабобо. Последний же оплот
испанцев в Венесуэле, крепость Пуэрто-Кабильо (та самая, которую
бездарно «профукал» тогда еще полковник Боливар летом 1812 года, — что и
привело к скорой капитуляции Первой республики) пала в 1823 году.
Впрочем, хотя испанских войск на
венесуэльской территории после этого уже не осталось — сама Венесуэла
еще не имела формальной независимости, оставаясь всего лишь частью
Великой Колумбии. Государства, образованного в 1821 году после Конгресса
в Кукуте — с центром в Боготе, включавшего в себя, кроме современной
Колумбии — Венесуэлу, Панаму, Эквадор, часть Перу. Президентом этой
страны и являлся Симон Боливар, — в полной мере ощутивший суть древней
мудрости насчет того, что власть захватить трудно, — но еще труднее ее
удержать. Но об этом — уже в следующих публикациях…