Рассказ Лескова «Юдоль» в моей личной библиотеке я нашла вот в таком антикварном издании.
Не буду кривить душой, прочитала я его в современной транскрипции, но оригинальный текст всё же полистала.
Начну с того, что на рассказ это произведение не похоже, не похоже и на повесть. Это, скорее, воспоминания детства о том, что происходило в Орловской губернии в 1840 году, а конкретно - о голоде, поразившем Россию в 1840 году. Лескову было тогда 9 лет, и он с родителями, братьями и сёстрами жил в Орловской губернии, в селе Панино. Произведение же было написано гораздо позже, в 1892 году, когда в России случился очередной неурожай.
В предисловии к рассказу приводится довольно любопытный факт о генерал-майоре Сергее Ивановиче Мальцове (1810-1893) (в тексте Лескова – Мальцеве, но правильно - Мальцове), который в 1853 году принял управление семейным промышленным комплексом (хрустальные, стекольные, сахарные, железоделательные заводы), став одним из крупнейших предпринимателей.
«Сотрудник одной из нынешних петербургских газет, посетивши неурожайные местности России зимою 1892 года, имел случай беседовать о той поре с известным старожилом Орловской губернии - помещиком и владельцем знаменитого хрустального завода генералом С. И. Мальцевым, и "генерал, помнящий старинные голодовки", в разговорах с упомянутым писателем "удивлялся, как мы далеко ушли вперед". В удивлении этом он отмечал то, что "теперь о голоде говорит вся Россия, и раньше всех на него указало само правительство. Не то было сорок-пятьдесят лет тому назад. Тогда также случались неурожаи, но о них могли знать лишь министры да разве сама голодающая масса. "Я тогда, - говорил генерал Мальцев, - представил проект обеспечения народного продовольствия. Император Николай Павлович весьма сочувственно отнесся к проекту, и я решил напечатать его, но ни одна типография не согласилась взять мою рукопись для набора..." Генералу "удалось напечатать свой проект только благодаря покровительству принца Петра Георгиевича Ольденбургского"».
Надо, наверное, разъяснить, что Мальцов служил у Его Императорского Высочества принца Ольденбургского, внука Павла I, адъютантом, сопровождал его в поездках, поэтому мог обратиться в случае необходимости к нему за помощью.
Но это отступление от основной темы рассказа – голода 1840 года, хотя говорит о том, что проблема как была, так и осталась.
На самом деле, как говорит статистика, голод из-за неурожая случался в России с периодичностью примерно раз в 13 лет. И что касается крестьянского населения, то в неурожайные годы голод случался не из-за отсутствия продовольствия в стране, а из-за того, что у крестьян не было денег купить хлеба. Но это касается вольных крестьян, а в 1840 году ещё было крепостное право, и крестьяне полностью зависели от своих хозяев.
В рассказе Лесков говорит о том, что, поскольку он в то время был ребёнком, то многого не помнит, к тому же понятно, что, во-первых, господа от голода не особо страдали, у них-то припасы были, и деньги были, а во-вторых, «барчукам» никто не сообщал никаких подробностей всего происходящего. Но кое-какие слухи, разговоры Лесков всё же помнил, и из этих обрывочных сведений и сложился его рассказ.
«Воспоминания мои будут не столько воспоминания об общей голодовке 1840 года, сколько частные заметки о том, что случалось голодною зимою этого года в нашей деревеньке и по соседству».
Текст рассказа начинается не очень понятно для современного невоцерковлённого человека, но попробуем разобраться.
«Приближалось благовещение, когда у нас было в обычае печь при церквах "черные просвиры" из ржаной муки, подсеянной на чистое сито…
"Благовещенские просвиры" - это совсем не то же самое, что обыкновенные просфоры, которые изготовлялись для проскомидии. Проскомидийные просфоры изготовлялись из пшеничной муки "нарочитою просфорнею" (вдовицею) и делались высокенькие, столбушками, по общепринятому образцу, и печатались "именословною печатью" на верхней корке, а эти - благовещенские - делались просто "кулабушками" или "катышками" из "черной", сборной муки и уподоблялись настоящим просфорам только тем, что наверху у них тоже оттискивалась именословная печать. Они не требовались каким-либо церковным правилом, а только допускались, или, точнее сказать, были терпимы во уважение "крепкой привычки народа".
Уясняем для себя: просфоры или просвиры – это такой вид выпечки, используемый в православной церкви для таинств. Официальное название – просфора, простонародное - просвира.
«Люди требовали, чтобы эти просфоры сыпали в толпу сверху с колокольни, и в толпе их ловили руками - кто только схватит.
При этом разгуливалась сила и удаль: просвиры не "по чести", а "силом" брали - "кто сколько вырвет", а оттого людям этот обычай нравился».
Перед большими церковными праздниками в помещении церкви женщинами делалась генеральная уборка. И Лесков вспоминает историю о том, как «баба-дулеба», которая мыла в церкви пол перед благовещеньем, поскользнулась на вымытом полу и угодила прямо в алтарь. Боюсь, сейчас эта история вообще будет мало кому понятна, но опять же, попробуем разобраться.
Что обозначает «дулеба» применительно к «бабе»? Я нашла с трудом разъяснение этого слова в одной узкоспециальной статье со ссылкой на словарь Даля (хотя по контексту было примерно понятно):
«баба-дулеба… - феминатив, производный от диалектного слова дулеб (кур., орл. безтелковый, невежа, простофиля, остолоп)»
А почему её падение в алтарь произвело столько шуму? Да потому, что алтарь – священное место в православной церкви, вход куда разрешён только священнослужителям и мужчинам, имеющим особое благословение. Поэтому жители прихода и готовы были убить эту несчастную «бабу-дулебу» за то, что она осквернила алтарь, да к тому же накануне большого праздника. Благо, что несчастная догадалась уйти из селения с беглыми.
«Этим дулеба спасла людей от греха, а себя от преждевременной смерти».
То, что год будет голодным, крестьяне поняли ещё весной. И вещие сны птичницы Аграфены об этом говорили, и вышеупомянутое происшествие с бабой-дулебой, и несчастный случай с гибелью дьяка Аллилуя, из-за которого не удалось испечь просфоры. Но мне лично непонятно одно: ну если год обещает быть голодным, так подстрахуйтесь же, посейте больше зерна! Так нет же,
«…с мужиками нельзя было и спорить: они веровали, что год будет голодный, и не хотели сеять ни овса, ни гречи, ни проса.
- Для чего сеять, когда все пропадет, и семян не сберешь!»
Где связь, где логика? Впрочем, пораздумав, логику я увидела. Сбережённое, непосеянное зерно в крайнем случае можно было съесть – намолоть муки, раздробить его на крупу, ну и так далее.
«В нескольких господских имениях такое упорство крестьян было строго наказано; но мужики претерпевали, но не сеялись; кое-где они "скрыли семена", побросав их в мешках в картофельные ямы или овины, или спустили в подполья изб и в другие скрытные места».
Плохие предчувствия и приметы сбылись: год и в самом деле выдался неурожайным. Всходы были хорошие, но потом началась засуха, и всё погорело. Дождей не было, «даже прекратились росы».
Не помогали ни молитвы, ни песнопения, ни колдуны, ни знахари, ни отказ от обычных деревенских развлечений, ни даже молитва с маханием свечой из человеческого сала (!!!) (как переплелось в крестьянском сознании христианство с дичайшими суевериями!). Ну а коли ничего не помогает, то надо искать виноватого. Нашли, расправились (а что, свеча из человечьего сала ведь нужная вещь!), но дождя всё равно не пролилось.
Урожая не было, и настал голод.
Дальнейшее повествование Лесков ведёт именно о самом голоде. Он пишет о том, что легче было казённым людям и государственным крестьянам: о них правительство хоть немного заботилось. Про прочие сословия вообще никто не думал: они же не сеяли – стало быть, у них и неурожая нет. Хуже всех было крестьянам крепостным: о них должны были заботиться их хозяева, а не государство. А многие хозяева просто уехали из своих поместий кто в города, кто за границу, чтобы не видеть и не слышать бедствия. Крестьяне, оставшиеся без попечения и надзора, могли по крайней мере пойти где-то подработать; (легче было тем, у кого ещё лошадь не пала от голода), или уж идти по миру побираться.
«Страшное это представляло зрелище, как они, бывало, плетутся по дорогам длинными вереницами, и сами взъерошенные, истощенные и ободранные, а лошади уже совсем одни скелеты, обтянутые кожей...
И не разберешь даже - кто кого жалче.
Во всяком случае известная художественная группа Репина, изображающая поволжских бурлаков, представляет гораздо более легкое зрелище, чем те мужичьи обозы, которые я видел в голодный год во время моего детства».
Доходило совсем уж до страшного.
«У Тургенева мужик говорит, что надобно осиротелую девчонку взять. Баба отвечает: "Нам самим сныть посолить нечем". А мужик говорит: "А мы ее несоленую!" - и девчонку взяли»
(Тургенев ведь тоже из орловских. Правда, в 1840 году он в очередной раз уехал за границу, но, видимо, сведения о голоде доходили и до него)
Самое страшное для крестьянской семьи время наступало тогда, когда погибала от голода кормилица – корова.
«Но не будем более говорить о скотах, а посмотрим, что случалося с самими сынами человеческими, отбывавшими здесь же беспомощно и безропотно все выпавшие на их долю злоключения "голодного года"»
А тут уже – самое ужасное.
Птичница Аграфена (та самая, которая видела плохие вещие сны о грядущем голоде) была из однодворок, то есть свободной. Она была замужем за крепостным, но он умер, оставив её с двумя детьми. Она могла бы уйти, поскольку была свободна, но дети её были крепостными, и она осталась в помещичьей усадьбе ради детей.
«…я скажу коротко о положении людей дворовых, которое отличалось от крестьянского. Дворовым людям, - которые в обыкновенное время почитали себя несчастнее крестьян, в голодовку выходило лучше, чем крестьянам, - потому что дворовых, не имевших земли и состоявших на работе при помещичьих дворах, помещики должны были кормить, и кое-как кормили... В голодный год во многих местах этим людям сделали страшную обиду: "сняли их с мучной месячины на печеный отвес", то есть стали давать им по 3 ф. хлеба в день на мужчину и по 2 ф. на женщину, а мальчикам и девочкам по полтора фунта. Притом если варили щи или кашу, то в эти дни: хлебный отвес уменьшался наполовину. Этим уже дворовые люди были страшно недовольны, потому, что они своим "отвесным хлебом" делились со своими родственниками, голодавшими на деревне, и это составляло их священное право "помогать на деревню"».
(3 фунта – это 1360 граммов, 2 фунта – 907 граммов, полтора фунта – 680 граммов. В день! Это, как мне кажется, не так уж и мало).
Аграфена пекла хлеб господам. Мука в господском доме была на вес золота, и ларь с мукой закрывался на замок. За тем, чтобы ни грамм муки не уходил на сторону, следили очень строго.
«…один раз у птичницы Аграфены, которая имела четырехлетнюю дочь Васенку, страдавшую "кишкою", действительно нашли "шматок теста с ладонь", спрятанный между грязными подушками постели, на которой стонала ее больная девочка».
Аграфена хотела из этого кусочка теста испечь дочери лепёшку, но её выдали свои же, дворовые люди. Барыня (мать Лескова) простила Аграфену, но девочку эта лепёшка уже не спасла. А чуть позже ушли и её брат и сама Аграфена. Возможно, она сама поспособствовала тому, чтобы освободить своих детей от мучений.
Аграфена и её дети были первыми в деревне жертвами голода, а чуть позже началось то, о чём говорить было не принято и тогда, да и сейчас стараются умалчивать. И правильно, наверное, потому что читать об этом совершенно невозможно. Конечное, многое из того, о чём пишет Лесков, обращаясь к своим детским воспоминаниям, - это уже из разряда деревенских легенд и страшилок, но всё же под каждой из страшилок кроется подлинная трагическая история.
Здесь надо сказать, что рассказ Лескова явственно делится на две части. Про первую я рассказала, а вторую часть текста составляет история тётушки Полли, сестры отца Лескова, которая вообще поначалу показалась мне искусственно пристёгнутой к рассказу о голоде. Но только поначалу.
Именно в этой части появляется англичанка-квакерша Гильдегарда Васильевна, которую тётушка Полли наняла для обучения и воспитания своих дочерей. А саму тётушку Полли в то самое голодное время позвал к себе в имение на помощь отец Лескова, и она приехала вместе с Гильдегардой, с которой неимоверно сдружилась.
«…тетя Полли и Гильдегарда теперь и пришли к нам с нарочитою целью - принести облегчение больным, которых было полдеревни и которые валялись и мерли в своих промозглых избах без всякой помощи».
Что это была за эпидемия в деревне – Лесков не помнит, но скорее всего люди, ослабленные голодом, болели чем угодно.
«…у них сначала "заболит голова, а потом на нутре сверлит, а потом весь человек слаб сделается" и валяется, пока "потмится в лице, и дух вон"».
Две образованные женщины понимали, что больных надо изолировать от здоровых. Они сами организовали лазарет, а ещё у них был при себе определённый запас медикаментов. Они не боялись заразиться и не брезговали лечить крестьян, хоть и видели, насколько всё плохо обстоит в деревне.
«-Да!.. здесь юдоль плача... Голод ума, голод сердца и голод души. Вот моток, в котором не знаешь, за какую нить хвататься!..»
Две приехавшие женщины взяли в свои руки то, что не смогли сделать владельцы усадьбы – родители Лескова. Помимо того, что они собственноручно лечили заболевших (отец Николая, правда, к ним присоединился), они ещё и старались поднять им дух своим оптимизмом. Возможно, что их религиозные взгляды (квакерство) здесь и ни при чём, здесь главное – милосердие.
Женщины привезли с собой концертино, и под её музыкальное сопровождение так проникновенно пели религиозные гимны, что у маленького Николая навёртывались слёзы на глаза.
«О, какая это была минута! я уткнулся лицом в спинку мягкого кресла и плакал впервые слезами неведомого мне до сей поры счастья, и это довело меня до такого возбуждения, что мне казалось, будто комната наполняется удивительным тихим светом, и свет этот плывет сюда прямо со звезд, пролетает в окно, у которого поют две пожилые женщины, и затем озаряет внутри меня мое сердце, а в то же время все мы - и голодные мужики и вся земля - несемся куда-то навстречу мирам...»
Но помимо крестьян, Гильдегарда исцелила от душевного расстройства ещё и соседскую помещицу, причём не просто излечила, но так на неё повлияла, что та
«…построила "для всей местности" прекрасную больницу и обеспечила ее "на вечные времена" достаточным содержанием…»,
и написала завещание, которым отпускала своих крепостных на волю.
«Это было величайшее событие во всей губернии, которая такого примера даже немножко испугалась».
В тексте есть эпизод, где англичанка рассказывает детям Лескова историю Иуды, причём её версия не сочетается с общепринятой христианской.
«Англичанка показывала сестре моей, как надо делать "куадратный шнурок" на рогульке, и в то же время рассказывала всем нам по-французски "о несчастном Иуде из Кериота". Мы в первый раз слышали, что это был человек, который имел разнообразные свойства: он любил свою родину, любил отеческий обряд и испытывал страх, что все это может погибнуть при перемене понятий, и он сделал ужасное дело, "предав кровь неповинную"…
… если бы он был без чувств, то он бы не убил себя, а жил бы, как живут многие, погубивши другого»
Эта история про тётушку и её подругу-квакершу отдаёт чем-то нарочито-ненатуральным, но кто знает…
Голод, к счастью, продолжался всего один год, следующий год был уже вполне нормально урожайным. Мне трудно было представить себе хозяйство, в котором нет вообще никаких съестных припасов, но, с другой стороны, если подумать, на целый год разве запасёшь продуктов?
Странное впечатление оставил этот рассказ Лескова, и не только у меня. Даже современники, прочитавшие произведение, засомневались: откуда квакеры в России? Ведь квакеры – это протестантское религиозное движение, возникшее в Англии, известное пацифизмом, честностью и активной благотворительной деятельностью.
И, чтобы развеять сомнения, Лесков публикует историческую справку «О квакереях», которая стала как бы послесловием к рассказу.
Он пишет о том, что одна из его тёток была замужем за англичанином, и поэтому всё английское было Лесковым не чуждо. Справедливости ради замечу, что за англичанином была замужем сестра матери писателя, а в рассказе речь идёт о сестре отца, но Лесков приводит данные, что немало англичанок приезжали в Россию, чтобы служить учительницами и воспитательницами в семьях. Что интересно, ещё в 18 веке квакерш ссылали в Сибирь за «богомерзкую ересь»
Непросто читался у меня рассказ Николая Семёновича Лескова «Юдоль», но зато почерпнула я немало новых для себя сведений о жизненном укладе, о быте россиян, ну и, конечно, о таком страшном явлении, как голод из-за неурожая.
Прочитать произведение можно здесь:
Этим отзывом я присоединяюсь к марафону по произведениям Лескова, который проводится на канале БиблиоЮлия.